Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 49 – Ольга ХЕ

Когда Эмиль, пожелав мне спокойной ночи, ушёл в свою каморку, а улица за окном окончательно стихла, я начала свой первый настоящий ритуал. Не магический, с заклинаниями и дымом, а ритуал заземления.

Я сняла туфли, чувствуя босыми ногами прохладный, чуть влажный камень пола в оранжерее. Это был первый шаг — сбросить с себя день, его тревоги и чужие слова. Я оставила за порогом Люсиль фон Эльбринг, аристократку, бросившую вызов семье. Внутрь вошла просто Люсиль, травница, у которой есть работа.

— Ну что, начнём платить по счетам? — пробормотала я в темноту.

— Давно пора, — отозвалась из своего угла мандрагора. — Я уж думала, ты так и будешь жить в долг у собственной магии.

Первой ценой была тишина. Не та, что приходит сама, а та, которую зарабатываешь. Я взяла тяжёлую медную лейку, наполнила её дождевой водой из бочки и начала обход. Это было не просто поливание. Я заставляла себя быть здесь и сейчас, с каждым растением. Чувствовать, как меняется вес лейки в руках. Слышать, как вода впитывается в землю с тихим шипением. Наблюдать, как капли дрожат на листьях лунного шалфея, отражая свет ночного фонаря. Я не думала о счетах за аренду, о предстоящей проверке де Винтера, о холодных глазах матери. Я думала только о том, достаточно ли влаги у корней герани и не завёлся ли паутинный клещ на обратной стороне листа пассифлоры. Это была медитация через труд, и ценой за неё было моё полное, неразделённое внимание.

Второй ценой был сон. Моё тело, привыкшее к мягким креслам и неспешным прогулкам, должно было узнать настоящую усталость. Я опустилась на колени и начала прополку. Пальцы погружались в прохладную, жирную землю. Я выдёргивала сорняки, рыхлила почву вокруг каждого стебля, подвязывала те, что клонились к земле. К тому времени, как я закончила с последней грядкой, спина ныла, а под ногтями была земля. Но ум был удивительно ясным. Две воды внутри меня — острая, ледяная вода Люсиль и тёмная, глубокая вода Алёны — больше не бились друг о друга. Они смешались в единый поток, убаюканный ритмичной работой рук.

Третьей и главной ценой был уход. Растения в моей оранжерее были не просто источником ингредиентов. Они были собеседниками, учителями. И за их «голоса» нужно было платить заботой. Я разговаривала с ними — не вслух, а мыслями, касаясь листьев, проверяя почву. Я благодарила мяту за её ясный, прохладный тон, просила прощения у розмарина за то, что поначалу посадила его слишком близко к шалфею.

— Выглядишь как пугало, — заметила мандрагора, когда я, наконец, закончила. — И пахнешь землёй. Хорошо. Значит, работаешь.

Я села на низкую скамейку в центре оранжереи, чувствуя приятную ломоту во всём теле. Вот теперь я заслужила эту тишину. И в этой, заработанной тишине, ко мне пришёл ответ.

Мой взгляд упал на серебряный папоротник. Он стоял в самом тёмном углу, и при свете луны его листья не просто блестели — они мерцали, будто были сотканы из жидкого металла. Это было старое, капризное растение, доставшееся мне вместе с лавкой. Элара, должно быть, очень его любила. Он не давал ни цветов, ни плодов, и в справочниках о нём не было ни слова. Его единственной особенностью было то, что он создавал вокруг себя зону… идеальной тишины. Не мёртвой, как у воров, а нейтральной.