Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 42 – Юлий Люцифер

— Вы похожи на человека, который очень давно живет в войне.

Я не подняла головы.

— Нет. Я похожа на человека, который слишком долго вытаскивал людей из того, что другие называли неизбежностью.

Комната ненадолго затихла. Только огонь в камине потрескивал, да где-то снаружи скрипнула дверца шкафа.

Потом Рейнар тихо сказал:

— Селеста однажды принесла Элизе такие же цветы. За неделю до ее смерти.

Я медленно выпрямилась.

— Вы только сейчас об этом вспомнили?

— Нет. Я только сейчас понял, что это может значить что-то кроме дурного вкуса.

Вот оно.

Иногда правда не прячется. Она просто лежит в памяти человека, пока не приходит кто-то достаточно злой, чтобы сложить все в одну картину.

— Значит, — сказала я спокойно, — сегодня мы уже не просто лечим вас от семейной заботы. Сегодня мы начинаем копать смерть вашей первой жены по-настоящему.

Он отвел взгляд к окну.

— Вам это нравится.

— Нет, — ответила я. — Мне нравится момент, когда люди, привыкшие тихо травить других, впервые понимают, что их начали разбирать по слоям.

Снаружи послышались торопливые шаги Миры.

— Госпожа! — донеслось из-за двери. — Горничную леди Селесты нашли. Но она не хочет идти одна.

Я улыбнулась очень медленно.

— Ну конечно. Значит, сначала поговорим с той, кто уже понял, что красивый траур может оказаться уликой.

Я взяла коробку с цветами, стряхнула с юбки невидимую пыль и посмотрела на Рейнара.

— Не скучайте. Я скоро вернусь с новыми неприятными людьми.

— Вы приносите их с пугающей регулярностью.

— Это не я. Это ваш дом укомплектован плохо.

И вышла из комнаты с очень ясным чувством.

Склянки, шприцы, настои — все это было грязно, но хотя бы прямолинейно.

А вот женщина, которая приносит отравленные цветы в трауре по мертвой кузине, — это уже не лечение.

Это стиль.

И такой стиль я ломаю с особым удовольствием.

Горничная Селесты ждала в конце галереи так, будто ее не позвали на разговор, а вывели на суд, где пока еще не решили, станут ли душить сразу или сначала дадут соврать. Молодая, темноволосая, с красивым, но уже испуганным лицом. Рядом с ней стояла женщина постарше из оранжереи — сухая, с натруженными руками и тем осторожным взглядом, какой бывает у людей, давно научившихся не иметь мнения там, где оно может стоить места.

Мира держалась в стороне, но так, чтобы при необходимости успеть подать мне и стул, и яд, и свидетеля. Умная девочка.

— Идемте, — сказала я. — Не в коридоре же позориться. У стен здесь, похоже, слух лучше, чем у половины слуг.

Я отвела их в маленькую пустую комнату рядом с бельевой. Не потому, что люблю тайные беседы. А потому, что в домах вроде этого правду лучше добывать там, где люди не чувствуют за спиной хозяйский взгляд. Иногда это делает их смелее. Иногда — только заметнее в трусости. Мне подходили оба варианта.

Я поставила на стол коробку с цветами, сама села напротив и кивнула Мире на дверь.

— Никого не впускать.

— Да, госпожа.

Горничная сглотнула. Женщина из оранжереи побелела, когда увидела белые бутоны в коробке.

Вот и первая реакция.

— Имена, — сказала я.

— Лина, миледи, — прошептала горничная.

— Ханна, миледи, — отозвалась женщина из оранжереи.

— Прекрасно. Тогда начнем без кружева. Кто из вас касался этой корзины последней?