Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 109 – Юлий Люцифер

Когда он отстранился, я все еще стояла к нему слишком близко, чтобы быстро вспомнить, как именно надо дышать женщине, которая только что отказала мужчине в праве прятать ее за собой и почти сразу позволила поцеловать так, будто это решение теперь общее.

— Очень неудобный у нас брак, — сказала я хрипло.

— Зато честный.

— С недавних пор. И мне это подозрительно не нравится.

— Врете.

— Да.

Он усмехнулся. Но тут же поморщился — бок все еще отзывался. Я отступила на полшага и сразу вернулась в нужный режим.

— Сядьте.

— Опять?

— Да. Любовь любовью, а ребра у вас все еще ушиблены, стратег.

Он послушался. И я в очередной раз с болезненным удовольствием отметила: слушается он меня не потому, что слаб. А потому что теперь между нами уже достаточно доверия, чтобы не тратить силы на идиотское сопротивление там, где оно никому не нужно.

— Значит, — сказал он, пока я меняла холодную ткань на боку, — вы впервые в жизни отказали мужчине, которого любите.

Я подняла на него взгляд.

— Не льстите себе. Я впервые в жизни отказала правильному мужчине в правильной просьбе просто потому, что цена согласия была слишком неправильной.

— Это еще хуже.

— Согласна.

За окном начинал темнеть день. Дом снова готовился к вечеру, в котором теперь уже никто не мог быть уверен ни в ролях, ни в исходах, ни в том, кто к утру останется хозяином собственной лжи.

А я сидела напротив мужчины, которого люблю, и впервые отказала ему не из гордости, не из злости и не из привычки защищать свою независимость как последнее живое.

Я отказала потому, что слишком хорошо понимала: если любовь требует исчезнуть, чтобы стать безопаснее, это уже не защита.

Это новая клетка.

А я не собиралась менять одну красиво устроенную схему на другую.

Даже ради него.

Особенно ради него.

Утро пришло слишком ясным для дома, который так долго жил на тумане.

После ночи, где между мной и Рейнаром наконец закончились последние приличные недоговоренности, восточное крыло должно было хотя бы на несколько часов дать нам передышку. Но дома вроде этого не умеют быть великодушными. Они умеют только чувствовать, когда почва уходит из-под ног, и тогда начинают судорожно изображать порядок с удвоенной скоростью.

Я проснулась раньше него. Не потому, что нервничала. Потому что слишком хорошо знала: сегодня будет один из тех дней, когда все меняется не внутри человека, а снаружи — в глазах других. И именно такие дни самые опасные.

Рейнар спал на редкость спокойно. Впервые за все время без этой вечной складки между бровями, без тяжести в лице, которую даже сон не мог разгладить. Я смотрела на него и понимала: дело уже не только в отмене схемы, не только в бумагах и не только в нас с ним. Сегодня дом сам увидит то, что уже не сможет развидеть. Он больше не похож на мужчину, которого удобно называть полуживым.

Когда он открыл глаза, я уже стояла у окна с чашкой кофе, который заварила сама. После всего, что было, в этом доме я начинала доверять только вещам, которые приготовила собственными руками.

— Вы опять не спите нормально, — сказал он, еще хрипло со сна.

— А вы опять выглядите лучше, чем должны по чужому плану.

Он сел, поморщился от отзывающегося в боку ушиба, но движение все равно вышло легче, чем вчера. Потом посмотрел на меня внимательнее.