Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 108 – Юлий Люцифер

— Мне тоже страшно.

— Тогда почему вы не хотите дать мне право хоть раз закрыть вас собой?

Я смотрела ему в лицо и впервые, кажется, окончательно поняла, что именно меня в нем добило. Не сила. Не язвительность. Не темная притягательность опасного мужчины, о которой так любят писать те, кому нечем заняться, кроме фантазий.

Меня добило то, что этот человек, слишком долго бывший жертвой чужого контроля, все равно не пытался закрыть меня собой как вещь. Он просил это право так, будто понимал: я могу отказать. И именно это делало его просьбу почти невыносимой.

— Потому что, — сказала я тихо, — если я приму это право сейчас, в первый раз, дальше будет легче принять и второй. И третий. А я слишком долго собирала себя заново, чтобы начать исчезать даже из любви.

Он замер.

Вот так.

Слово вылетело раньше, чем я успела остановить.

Любовь.

Прямо.

Без защиты.

Без ядовитой шутки после.

И от этого мир не рухнул.

Хуже.

Он остался стоять.

Совсем близко.

И в глазах у него не было торжества, мужской самодовольной нежности или этой отвратительной сладкой победы, которую некоторые мужчины так любят, когда женщина наконец произносит за них главное.

Только очень темная, очень взрослая боль и что-то еще — почти осторожность.

— Скажите это еще раз, — попросил он.

Я закрыла глаза на секунду.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я и так уже сказала достаточно, чтобы потом возненавидеть себя за отсутствие дисциплины.

Угол его рта дрогнул. Совсем чуть-чуть.

— Поздно.

— Да, — ответила я. — К сожалению.

Он поднял руку и коснулся моего лица так, как будто боялся не меня спугнуть, а сломать этот момент неправильной силой.

— Тогда слушайте и вы, — сказал Рейнар. — Я не хочу прятать вас, потому что мне удобно так управлять ситуацией. Я хочу закрыть вас собой, потому что слишком поздно понял, насколько вы стали для меня тем местом, через которое этот дом уже никогда не сможет вернуть меня в прежний туман.

Я смотрела на него не мигая.

И именно в эту секунду поняла окончательно: да, я люблю его.

Очень невовремя.

Очень неразумно.

Очень плохо для любой стратегии, в которой нужно сохранять холодную голову.

Но уже бесполезно отрицать.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь вы отказываетесь, — сказал он с почти болезненной усмешкой. — Потому что у вас отвратительный характер и слишком правильное понимание цены собственной тени.

— Верно.

— А я пытаюсь не гордиться этим сильнее, чем следовало бы.

Я почти улыбнулась.

Почти.

Потом медленно покачала головой.

— Я не спрячусь за вашей спиной.

— Знаю.

— Но и одна больше не пойду.

— Уже лучше.

— И вы не будете принимать решения, в которых моей безопасностью расплачиваются за мою же невидимость.

— Согласен.

— И если придется бить — будем бить вместе.

Он смотрел очень тихо.

— Вот это, миледи, звучит почти как клятва.

— Не наглейте. Это просто форма боевого сотрудничества.

— Конечно.

Он наклонился и поцеловал меня.

Не как в прошлый раз — резко, как будто благодарность унизительна.

И не как мужчина, который услышал признание и теперь хочет немедленно проверить, насколько далеко может зайти.

Совсем иначе.

Так, будто между нами наконец исчезла необходимость каждую секунду притворяться, что мы все еще только про войну, бумаги и яд.

Я ответила сразу.

Потому что врать телом после такой правды было уже просто глупо.