Книга Замуж за чудовище. Право первой ночи в обреченном королевстве, страница 39 – Юлий Люцифер

Под пальцами — все еще мокрый лен.

— Пол, — выдохнула я. — Каменный пол. Женщина. Не я. Кто-то другой. И… он.

— Милорд?

Я закрыла глаза.

Не лицо. Не маску. Только голос.

Но да.

— Да.

Прачечная молчала.

Потому что все здесь прекрасно поняли, что это значит.

Я слышу не только стены и гребни.

Я слышу ткань.

Ткань, впитавшую ритуал.

Ткань, которую они трогали руками каждое утро, боясь говорить и не умея молчать.

— Вы уже слышали такое раньше? — спросила Иара, обращаясь не ко мне, а к остальным.

Никто не ответил.

Потом Хель очень медленно перекрестила пальцы каким-то местным знаком и сказала:

— Только у леди Северайн.

Я подняла голову.

Слишком резко.

— Что?

Старуха смотрела на меня без страха. Почти безжалостно. Так смотрят на человека, которого уже нельзя защитить ложью.

— Она тоже слышала вещи, — сказала Хель. — Не сразу. Потом. После второй зимы.

— Вы знали ее? — спросила я.

— Я тогда еще была моложе и глупее. Да, знала.

— И что с ней случилось?

Вопрос повис в паре.

Никто не хотел отвечать.

Конечно.

Тогда я выпрямилась сама, высвободилась из рук Иары и повторила:

— Что с ней случилось?

Хель отвела взгляд на белье.

— Ее увезли.

— Куда?

— В столицу.

Я смотрела на нее, почти не моргая.

— По королевскому письму?

Она кивнула.

Вот оно.

Красная печать была не впервые.

— И она вернулась? — спросила я, уже зная ответ.

Хель очень тихо сказала:

— Только портретом.

В прачечной стало холодно.

Не метафорически. По-настоящему. На веревках качнулись мокрые простыни. Над чаном с горячей водой поднялся белый пар — гуще, чем раньше. Томас выругался шепотом и отступил от стола.

Иара резко подняла голову.

— Все назад.

Герд уже разворачивался к двери, рука сама собой легла на нож у пояса.

— Нет, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

Я и сама не сразу поняла, почему это сказала. Просто почувствовала: если сейчас отступлю, если дам им снова обернуть все в охрану, приказы и молчание, то больше ничего не узнаю.

А знать было нужно.

Сейчас.

Пока ткань еще помнит.

Я шагнула к упавшей простыне.

Иара схватила меня за предплечье.

— Не смейте.

— Там что-то есть.

— Я вижу.

— Тогда отпустите.

— Нет.

— Иара.

Мой голос стал ниже.

Жестче.

Она посмотрела мне в лицо и поняла: если сейчас не отпустит, я все равно вырвусь.

Пальцы разжались.

Я присела и взяла простыню обеими руками.

На этот раз мир не вспыхнул.

Он провалился.

Сразу.

Без предупреждения.

Словно ткань только и ждала, когда я возьму ее всерьез.

Тьма.

Потом — длинный коридор со свечами.

Женщина идет босиком. Я вижу ее глазами. Слышу ее дыхание. Вижу ее руки — они дрожат.

Впереди дверь.

Черная.

С шипастым знаком.

За дверью — он.

Я это знаю еще до того, как вхожу.

Дверь открывается.

Комната круглая, холодная, на полу — линии соли или пепла. Каэль стоит в центре. В маске. Без плаща. Руки в крови по запястья. Не чужой — своей.

Он поднимает голову.

Голос тихий. Усталый. Уже почти сорванный:

Еще можно уйти.

Женщина смеется.

Не весело. Отчаянно.

Если бы можно было, я бы не пришла.

Потом она делает шаг в круг.

Еще один.

И в этот момент он резко, страшно резко шепчет:

Нет. Стой.

Слишком поздно.

Линии на полу вспыхивают.

Что-то в воздухе рвется.

Он срывает маску.

Я не вижу лица.

Потому что видение захлестывает белым светом и болью — такой, будто кто-то выдирает из груди не сердце даже, а имя.