Книга Страшилище, страница 67 – Марьяна Брай

Я старалась больше говорить, нахваливала поданную рыбу, соус к ней, а потом просто разлилась в восхищении перед пирогом с брусникой.

Надеясь, что, наблюдая за моей веселостью, подруга хоть немного укрепиться в принятии ситуации, я только колесо не делала. Шутила, просила тётушек рассказать о поездке и выражала надежду как-нибудь совместить поездку с ними, ведь они опытные путешественницы.

Сорокалетние особы тоже излучали жалость, но говорили со мной охотно. Нудные, скучные женщины разговаривали с длинными остановками, словно запись, поставленная на замедленную скорость. Я представила, как Мария жила с ними длительное время, находясь на лечении.

Когда все потянулись в гостиную играть в карты, Мария попросила оставить нас за столом. Анна Павловна внимательно посмотрела на нас обеих, тяжело вздохнула и, легонько сжав моё плечо, будто напоминая о какой-то просьбе, удалилась.

— Ты… лечишь себя? – вопрос прозвучал как выстрел. Мария нервно скручивала край скатерти, избегая смотреть мне в глаза. Я порадовалась, что надела маску – она скрыла мое замешательство.

Медленно подбирая слова, я произнесла:

— Да, лечу, но гусиный жир помогает ненадолго.

— Вера, я не об этом. Ты же… сама можешь…

— Что? – продолжая играть роль непомнящей, удивленно переспросила я. Потом ойкнула, словно что-то вспомнила, и перебила начавшую уже говорить Марию: – После пожара я ничего не помню, Маша.

Она побелела, словно известь. Её пальцы, всё ещё теребившие скатерть, замерли.

— Господи… Я не знала… Я думала… – она задохнулась, не договорив.

— Расскажи мне всё, – я взяла её руку в свою. – Все, что было в последний год. Мне нужно знать.

— Зачем? Что именно рассказать, – девушка явно была в замешательстве, её голос дрожал.

— Я даже своего лица не помню, Маша, я и тебя будто впервые вижу, как, впрочем, всех. Я пришла в сознание, а прошлое моё – чистая белая страница.

Маша, похоже, слишком переживала это моё повествование. Или эмпатия у нее настолько развита, или ранимая. А может, я была единственной ее подругой? Это похоже на правду. Узнать, что всё, что мы раньше знали друг о друге, теперь не существует… нашего общего с ней не осталось – это было для Марии потрясением.

Она схватила первый попавшийся стакан с водой, кажется, чей-то недопитый, и жадно выпила. Её дыхание участилось, грудь вздымалась часто-часто. А потом она рухнула мне на грудь, содрогаясь в рыданиях.

Где-то в гостиной звучал смех играющих в карты. Но здесь, в столовой, несмотря на высоченные потолки, будто стало мало воздуха.

— Вера, прошу тебя, уйди! – Анна Павловна влетела в столовую, как вихрь. Её лицо исказилось от беспокойства при виде рыдающей дочери.

Я молча встала и вышла, чувствуя, как внутри поднимается волна горечи. Никто из них даже не подумал спросить, каково мне. Как я живу с этими провалами в памяти, как справляюсь с болями? А то, что мне, видимо, всегда придется ходить с этой маской?

Внутри клокотала злость. Давно я не чувствовала себя вот так. Да, девочка истеричная, но ведь не по моей вине она инвалид!

Остановившись у своего крыльца, я вдруг поймала себя на мысли, которая обожгла холодом.

А что, если Мария плакала не из-за моих страданий? Не из-за того, что её подруга больше не знает её. Что если эти слёзы о том, что теперь я не смогу ей помочь?