Книга Тень против света, страница 19 – Сира Грин

Я наконец смогла уйти.

* * *

Лишь в палате осознание обрушилось на меня почти физически — тяжёлым, холодным ударом под дых. Во мне просыпалось слишком много странного. Слишком чужого. Это пугало — не до дрожи в коленях, но отчётливо, глубоко, как будто кто-то внутри меня медленно поворачивал ключ в давно забытой двери.

Сила, что теперь жила во мне, ощущалась не моей. Будто тело сопротивлялось ей — каждый мускул, каждая клетка протестовали против этого вторжения. Но разум… разум знал.

Это моё.

Всегда было моё.

Видеть чужие воспоминания. Чужие желания. Чужие намерения. Проникать в самую глубину чужой головы — как в открытую книгу, как в чужой сон. Это часть меня. Не дар. Не проклятие. Просто часть. Та, которую я когда-то потеряла вместе с именем, вместе с прошлым, вместе с падением с крыши.

Только тело будто не хотело верить. Будто чужим во всей этой истории была именно оболочка — эта кожа, эти кости, эти мышцы, которые всё ещё ныли после «чуда» выживания. Словно они помнили другую меня — ту, что не умела заглядывать в чужие души, ту, что была обычной, уязвимой, без этой странной, болезненной силы.

Мысль пронзила меня новой вспышкой боли — острой, как раскалённая игла, вонзившаяся в висок. Я вскрикнула — коротко, глухо, почти беззвучно.

Что за дерьмо происходит?!

Я схватилась за голову обеими руками, пытаясь удержать мысли хоть как-то, пытаясь дышать ровно — вдох через нос, выдох через рот, медленно. Но каждый вдох приносил только новую волну — тошноту, головокружение, ощущение, что череп вот-вот треснет пополам. Если каждое воспоминание, каждый чужой взгляд, каждое намерение будет приходить вот так — с болью, от которой мутнеет мир, темнеет в глазах и хочется выть, — то лучше вообще ничего не вспоминать. Лучше позволить себе забыть всё и прожить какую-нибудь новую, пустую, безопасную жизнь. Без видений. Без боли. Без чужих теней в голове.

Я не заметила, когда снова провалилась в сон. Он пришёл тихо, без предупреждения — просто накрыл, как тяжёлое одеяло, и утянул вниз. И в этот раз я увидела Идо. Но совершенно другим. На нём была странная одежда, будто из иной эпохи, из книги или из другого мира. Лицо строгое, холодное, без тени той светлой, обезоруживающей улыбки, которую я видела в столовой. Только надменность в уголках губ и в прищуре серых глаз. И жалость.

Эта жалость была хуже удара. Она смотрела прямо в меня — глубокая, почти презрительная, как будто он видел во мне не человека, а сломанную игрушку, которую уже не жалко выбросить.

Мне стало жутко.

И больно — не в голове, а где-то глубже, в груди, там, где раньше теплилось крошечное чувство безопасности при мысли о нём.

Потом всё растворилось в пустоте — образы растаяли, как дым на ветру, и уже обычный сон смягчил остатки тревоги. Он пришёл тёплым, бездонным, без сновидений — просто темнота, которая укрыла меня, как старый друг.

Следующие два дня пролетели почти незаметно — как дым, который рассеивается, не оставляя следа. Я спала долгими, тяжёлыми отрезками, ела механически, без аппетита, но заставляя себя проглатывать каждую ложку, и снова спала. Между сном и сном я бесцельно бродила по территории больницы — по коротким дорожкам парка, по коридорам с запахом антисептика и кофе из автомата, слушая шорохи чужих шагов, обрывки разговоров, далёкий звон колёсиков тележек. Иногда позволяла себе слабость — заглядывала в чьи-то воспоминания, хотя уже знала, чем это закончится: острая, раскалённая боль, будто кто-то сжимает виски ледяными пальцами изнутри. Но порой казалось, что я начинаю к этой боли привыкать… или она действительно становится слабее, притупляется, как старая рана, которая ноет, но уже не режет до кости.