Книга Тень против света, страница 16 – Сира Грин

Но это было неправильно. Невозможно. Нельзя просто так заглядывать человеку в голову, врываться в чужие воспоминания, как вор в чужой дом. На каком основании я это сделала? Откуда взялась эта связь — внезапная, живая, болезненно яркая? И почему тело реагировало так яростно — будто отвергало что-то слишком знакомое, слишком родное, как мышца, которая годами не двигалась, а теперь её заставили резко согнуться и разогнуться?

Я ничего не понимала. Абсолютно ничего. Паника снова поползла вверх по горлу — холодная, липкая, как змея. Дыхание сбилось, стало рваным, поверхностным. Сердце рвалось в грудной клетке — билось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит наружу, оставив меня пустой оболочкой. Я пыталась просто дышать — не думать, не анализировать, не искать логику, просто удержаться за тонкую, дрожащую нить сознания.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Но силы были на исходе. Тело больше не слушалось. Боль в голове достигла пика — ослепительной, белой вспышки — и в какой-то момент сознание просто отключилось. Не провалилось в темноту. А именно отключилось — резко, как лампочка, перегоревшая от перегрузки. На самой границе сна вспыхнули размазанные силуэты — нечёткие, но отчётливо живые. Огромный замок с высокими, устремлёнными в небо башнями — каменными, древними, покрытыми мхом и трещинами времени. Перед ним — толпа людей, замершая в благоговейном молчании. В центре — фигура человека. Высокая, мужская. Он поднял руку — и из ладони хлынул язык света. Ослепительный, белоснежный, почти жидкий — как расплавленное серебро. Свет рос, ширился, заполнял всё пространство, и я падала в него. Без крика. Без сопротивления. Без страха. Просто падала — легко, почти радостно, — и растворялась в этом сиянии.

А потом — темнота. Густая. Полная. Без снов. Без боли. Только тишина.

* * *

В очередной раз я проснулась, когда за окном уже мягко сгущались сумерки, а стрелка старых настенных часов медленно подползала к восьми. Голова больше не ныла — та острая, пульсирующая боль, с которой я засыпала, исчезла, будто её и не было вовсе. Тело, ещё утром откликавшееся на каждое движение тихим, почти обиженным протестом, теперь ощущалось лёгким, почти невесомым, живым. Словно кто-то внутри меня незаметно перезарядил батарейки — или, может, просто дал передышку.

И вместе с этим чудесным приливом сил пришёл голод. Самый обычный, приземлённый, но такой своевременный, что от него внутри разлилось почти детское облегчение. Я вспомнила указатели к столовой — видела их, когда спускалась во двор, — и решила не тревожить персонал звонком. Дойду сама.

Коридор встретил меня полумраком и тишиной — вечер уже сделал своё дело: большинство пациентов разбрелись по палатам, оставив после себя лишь слабый запах лекарств и далёкий гул вентиляции. Лишь две пожилые женщины сидели на скамейке у окна — тихо переговаривались, словно сами стали частью этой спокойной, почти сонной картины. Одна из них улыбнулась мне уголком губ — без слов, просто по-доброму, и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

На этот раз я выбрала лифт. Двери распахнулись прямо напротив столовой — будто приветственно хлопнули створками, приглашая войти.

Внутри было так же тихо и мягко, как в коридорах. Несколько пациентов сидели за столами: кто-то медленно ел, кто-то просто молчал, уставившись в тарелку, словно пытался найти в еде ответы на вопросы, которые не задавал вслух. Свет ламп был тёплым, приглушённым — не резал глаза, а обволакивал. Я выбрала дальний столик у окна — там, где можно было смотреть на темнеющий двор и чувствовать себя чуть менее заметной.