Книга Фиктивный муж, страница 20 – Елена Валерьева

— Артем, — говорит она. — Я боюсь.

— Чего?

— Что это ненадолго. Что ты... что мы... что это просто игра, которая закончится.

— Не думай об этом, — я касаюсь губами ее лба. — Просто будь со мной. Сейчас. А завтра... завтра мы придумаем, как сделать это навсегда.

Она кивает. И я позволяю себе то, чего хотел с того самого дня, как увидел ее в коридоре — потерять голову.

Ночь длится бесконечно. Мы говорим, целуемся, смеемся. Я узнаю, что она боится грозы, любит соленые огурцы и танцует на кухне, когда никто не видит. Она узнает, что я коллекционирую винил, ненавижу лук и боюсь высоты, хотя и живу на последнем этаже.

— Ты боишься высоты и живешь в пентхаусе? — смеется она, лежа у меня на груди.

— Я борец, — улыбаюсь я, перебирая ее волосы. — Каждый день выхожу на балкон и смотрю вниз. Чтобы не расслабляться.

— Ты сумасшедший, — шепчет она.

— Только ради тебя.

Утром нас будит Миша. Он влетает в спальню, не спрашивая, и замирает, увидев нас вместе. В его глазах — восторг и удивление.

— Ой, — говорит он. — Вы спите вместе!

Лера краснеет, пытается натянуть одеяло. Я притягиваю ее к себе.

— Да, Миша, — говорю я. — Так делают муж и жена.

— Круто, — он забирается на кровать, расталкивая нас. — А можно я с вами?

— Можно, — Лера обнимает его, и я вижу, как она улыбается.

Он ложится между нами и счастливо вздыхает, прижимая Степу к груди.

— Темка, — говорит он, поворачивая ко мне сонное лицо. — А ты нас не бросишь? Как тот, другой?

— Нет, — отвечаю я, и это, наверное, самое честное, что я сказал за всю жизнь. — Никогда.

В дверях стоит Тимофей. Смотрит на нас. Хмурится, но в его глазах — что-то, что я не могу прочитать.

— Завтрак готов, — говорит он и уходит.

Я смотрю на Леру. В ее глазах — тревога.

— Я поговорю с ним, — шепчу я, осторожно выбираясь из-под Миши.

— Не надо, — она качает головой. — Ему нужно время.

— Ему нужен отец, — говорю я. — Настоящий.

Я встаю и иду на кухню. Тимофей сидит за столом, смотрит в окно, сжимая кружку с чаем.

— Можно сесть? — спрашиваю я.

— Садись, — он пожимает плечами, не оборачиваясь.

— Тим, — начинаю я, садясь напротив. — Я не буду говорить, что понимаю тебя. Не буду говорить, что хочу заменить тебе отца. Но я хочу, чтобы ты знал: я здесь. И я не уйду. Даже если ты будешь меня ненавидеть.

Он молчит. Долго. Я слышу, как тикают часы на стене. А потом он говорит:

— Я видел, как ты смотрел на маму вчера. На ужине.

— И что? — спрашиваю я, чувствуя, как сердце замирает.

— Никто никогда так на нее не смотрел, — он поворачивается ко мне, и в его глазах — боль, которую я хорошо знаю. — Даже отец. Я запомнил. Он смотрел на нее, как на вещь. А ты... ты смотрел, как на... как на чудо.

— Тим...

— Если ты сделаешь ей больно, я тебя убью, — говорит он спокойно, но в его голосе — сталь, которую не купить ни за какие деньги. — Это не угроза. Это обещание.

Я смотрю на этого мальчика, в которого вселилась душа взрослого мужчины, и киваю.

— Обещаю, — говорю я. — Не сделаю. Ни ей, ни вам.

Он встает, берет кружку и идет к раковине. На пороге останавливается.

— Я могу называть тебя Темкой? — спрашивает он, не оборачиваясь. В его голосе — надежда, которую он пытается скрыть.

— Можешь, — отвечаю я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Он уходит. А я сижу и думаю о том, что эти двое мальчишек и их мать стали для меня важнее всех акций на свете.