Книга Френдзона, страница 44 – Анна Белинская

Я охреневаю.

Каким образом мне вообще удается управлять машиной в условиях того, что мое внимание полностью фокусируется на девчонке, которую я, твою мать, не узнаю?! Вся эта воздушность и романтизм… Откуда?

Она болтает еще и еще, рассказывая о цветах и о том, как они с ней разговаривают, а у меня в мозгу поломка: черно-белые кадры, где Юля раскурочивает деревянные бруски, со скрежетом меняются на разноцветные слайды, на которых Филатовой улыбаются ее любимые ромашки.

— Лучше здесь припаркуйся. Во двор не пустят. – Юлькин голос выдергивает меня из морока, и только сейчас я осознаю, что мы подъехали к ее дому.

Вклиниваюсь между пустующим инвалидным местом и бэхой. Вглядываюсь в лобовое.

Шесть лет назад двор был открытым. Гашу в себе долбаные воспоминания, в которые вообще не хочу окунаться. Там пекло и жгуче, хотя, может, мне казалось таковым тогда в силу своего возраста. Вполне вероятно, там не всё так страшно, но проверять не рискну.

— Два года назад нам закрыли двор, – поясняет она. – Стало много чужих и посторонних… – И резко замолкает, опуская лицо.

Да, захнах, прямо как в ту ночь я, сидя на лавочке у ее подъезда. Посторонний и чужой.

Стискиваю руль. Молчание режет только уличный слепящий фонарь, протискиваясь через лобовое окно.

— Степ, ты ведь обиделся на меня, да? – шелестит ее тонкий голос.

Я смотрю на свои пальцы, врезающиеся в кожаный чехол на руле. Думаю, батя не будет в обиде. Возмещу, если че. Мне сейчас крайне необходимо направить ураган эмоций хоть во что-нибудь, потому что этот вопрос…

Я не хочу всего этого. Не хочу!

— О чем ты? – Спрашиваю, не глядя на нее.

— У тебя дома, там, на кухне, ты сказал, что не рад меня видеть. Это потому, что ты обиделся? Расскажи мне. Степ, расскажи! Я не понимаю, и… я ничего не помню. – Голос ее срывается.

А я как чумной. Стараюсь перераспределить в себе ярость, гнев, досаду, обиду, ревность, ненависть, горечь… да всю бурю эмоций, пробивающихся сквозь ребра.

— Я тоже. Пойдем, провожу. – Отстёгиваю свой ремень.

У меня нет желания всё это вспоминать.

Я не помню. Я тоже ничего не помню.

Выпрыгиваю из машины.

Чертов фонарь долбит в лицо! Я отворачиваюсь: не хрен меня светить!

На моем лице сейчас хуже, чем на операционном столе вовремя абдоминопластики*.

Спиной и затылком чувствую приближение Юльки, а затем ее руки обвивают меня за талию и крепко смыкаются на животе, отчего я замираю.

Как пришибленный, пялюсь в одну точку перед собой, ощущая, как шею щекочут ее волосы, а следом тёплое дыхание.

— Спасибо. Я очень рада, что мы помирились. Я скучала по тебе, Степ.

Ох, твою ж мать! Что ты творишь, девочка?!

Юлька отлепляется, обходит меня справа и встает напротив, заглядывая в глаза:

— Мир? – Она вытягивает мизинец, как в детстве.

Где-то что-то сигналит, предупреждающе воет, настойчиво и монотонно – так, что скручивает и давит на уши. Как аппарат жизнеобеспечения перед тем, как отправиться на тот свет.

Это у меня в башке.

Предохранители семафорят, но не отрезвляют.

Я как замороженный смотрю на протянутый для примирения Юлькин мизинец, а к горлу желчь подкатывает. Но я, должно быть, извращенец, раз протягиваю свой и переплетаю наши пальцы, как стебли лианы.

Юлька с довольным визгом бросается мне на шею, шепча: