Книга Гадалка для холостяка, страница 100 – Анна Белинская

Потому что если для него это какое-то непонятное мне развлечение, то для меня это кажется серьезным… Важным, когда ничего подобного ранее я не ощущала. У меня нет интимного опыта и сравнить мне, собственно, не с кем, но, когда от поцелуев немеют конечности и отказывается работать голова — это ведь о чем-то да говорит?

В лето между десятым и одиннадцатым классом я познакомилась с москвичом, который приехал на каникулы к бабушке в нашу деревню. Он стал единственным парнем, которым я увлеклась, потому что местные парни были полным отстоем. Мне казалось, что я была в него влюблена. Сейчас же я думаю, что была влюблена в тот факт, что он из Москвы и у него были найковские кроссовки. В любом случае целоваться мне с ним нравилось, но даже тогда я не рассматривала мысль, чтобы вручить ему девственность, не говоря о местных идиотах, с которыми лишаться девственности равносильно тому, чтобы использовать свою зубную щетку для чистки унитаза, а потом почистить ею себе зубы. Поэтому я по сей день её храню и не разбрасываюсь налево и направо, потому как в современной Москве — это ценное и редкое вложение в себя и приятный бонус для мужчины.

— А как же ваша девушка, Илья Иванович? Вы о ней подумали? — тяжело дыша, рявкаю. — Как вам не стыдно?

— Что? О чем ты? Какая девушка? — подается вперёд Миронов, пытаясь ухватить меня за предплечье.

Одергиваю руку и отступаю назад.

Его рассеянный и непонимающий взгляд выглядит правдоподобным, но их интимный танец в баре выглядел не менее искренним.

— Ваша. О которой вы почему-то забыли и заставили притворяться меня.

— Решетникова, ты не выспалась, что ли? О чем ты говоришь? — вновь делает шаг навстречу.

— Я говорю о том, что совестно лезть целоваться к одной, когда вас ждет другая, — задрав подбородок, довольная собой вылетаю в прихожую. К счастью, нахожу здесь свою сумочку.

— Подожди, — Миронов успевает схватить меня за локоть и развернуть к себе. — Я ничего не понимаю. Какая другая меня ждет? Ян, я …

— Оставьте меня в покое, Илья Иванович. И перестаньте уже врать, — выдергиваю локоть и хватаю ботинок.

— Это я вру? — надо мной взрывается голос моего преподавателя, который доселе я ни разу не слышала. Хотя нет, слышала. В машине, когда он ругался с мажором на светофоре. —Да ты на себя посмотри. В какой комнате общаги ты живешь? М? Номер! — требовательно рычит Миронов.

Замираю.

Мои руки дрожат, и мне не удается застегнуть ими молнию ботинок.

Не поднимаю голову, потому что он ждет. И он знает… Знает правду о том, что в общежитии я не жила никогда.

— Вас это не касается, — выпрямляюсь и твердо смотрю ему в глаза, в которых бушует ураган совместно с цунами. В них хаос, беспорядок и шторм.

— А если я скажу, что о Решетниковой никогда никто не слышал в общежитии, а в тот вечер на парковке ты оказалась не случайно, — меня это тоже не касается? — грубо бросает. — Отвечай, Решетникова! Что ты затеяла? Решила специально меня соблазнить, расположить к себе, чтобы легче учеба давалась? Узнала каким-то образом, где я время провожу, выследила, обморок подстроила, подружку несуществующую выдумала, домой ко мне навязалась, м? Отлично инсценированный план, правда Решетникова? — точно яд парализуют его слова.

Что? Что за ересь он несет?

Его аист по дороге в роддом неоднократно ронял?