Книга По расчету. Цена мира – наследник, страница 20 – Лиза Бетт

Он отступает еще на шаг, к окну, скрещивает руки на груди. Он превратился в судью, выносящего приговор.

Я ненавижу его. Ненавижу его спокойствие, его непоколебимую уверенность, его железную логику, против которой мои эмоции – всего лишь досадный шум.

И больше всего в этот момент я ненавижу себя. Потому что где-то в глубине, под всеми слоями ужаса и отвращения, я понимаю, что он прав. Что этот чудовищный пункт – единственное, что может придать нашей гротескной сделке хоть тень правдоподобия и дать мне хоть какую-то долгосрочную гарантию. Что это – цена.

Цена за спасение «Аурелии». Цена за мою клятву отцу.

Сердце бьется дико и больно. Воздух обжигает легкие. Когда я открываю глаза, мой взгляд уже не дрожит.

— Хорошо, – слово выходит сухим, как пепел. – Впиши этот пункт. Со всеми оговорками. С каждым защитным механизмом, который придумает Маркус. Но если хоть одна запятая в нем будет поставлена не так, как мы договоримся… сделка развалится.

Я вижу, как что-то пробегает в его глазах. Не триумф. Не удовлетворение. Что-то вроде… облегчения. Уважения? Или просто признание достойного противника? Он медленно кивает.

— Разумно. Позовем юристов обратно.

Он поворачивается, чтобы нажать кнопку вызова, и его профиль на фоне ночного города кажется вырезанным из гранита. А я стою, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я только что согласилась на возможность родить ребенка от человека, которого ненавижу. Ради лжи. Ради компании. Ради призрака отцовского одобрения.

И самое страшное – где-то в самой глубине, в самом темном уголке души, шевельнулось не только отчаяние. Шевельнулся странный, запретный интерес. Интерес к тому, как далеко мы зайдем во всем этом фарсе, и куда нас это заведет.

Дверь закрылась за ними, и тишина, наконец, обрушилась на пентхаус полной, физической тяжестью. Я остаюсь стоять у окна, глядя на исчезающие внизу огни. В стекле отражается моя собственная тень – прямая, неподвижная, но внутри все иначе. Внутри – сбой.

Тихий щелчок. В комнате погас свет, остались только отблески ночного города. Хорошо. Темнота помогает собраться. Но не помогает стереть образы.

Ее глаза. Синие, как лед на изломе, но сегодня в них было нечто иное. Паника. Животный, чистый страх, когда прозвучало то слово. «Наследники». Она выглядела так, будто ее ударили под дых. И я видел, как под маской холодной решимости что-то треснуло, обнажив ту самую уязвимость, которую она так яростно прячет. Это было… неожиданно интенсивно. Невыносимо лично.

Я поворачиваюсь от окна, иду к барной стойке. Наливаю виски, один, без льда. Острота обжигает горло, но не приносит ясности. Напротив.

Я хотел бы знать, о чем она думала в тот момент. Что творилось за этим высоким лбом, в котором, я уже понял, живет не только упрямство, но и острый, цепкий ум. Когда она выдвигала свои условия, ее мысли были прозрачны как стекло: защита, контроль, границы. Но в тот миг паники… ее мысли стали для меня неизвестностью. И это раздражает. Нет, больше, чем раздражает. Манит.

Я хотел бы проникнуть туда. Не как противник, выискивающий слабость. А просто… чтобы понять. Узнать, какие книги она читает, о чем мечтала в юности, что заставляет ее улыбаться, когда никто не видит. Каким тоном она говорила с отцом за ужином. Глупости. Сентиментальный хлам. Но мысль не уходит.