Книга Синичкина, не трепыхайтесь! Фиктивная жена для отца-одиночки, страница 6 – Ксения Маршал

— За выражениями следи! – строго осекает Николаевна. – Тут ребенок, если ты не забыл. Вот именно поэтому тебя лишить дочери и хотят. Я ни в коем случае не защищаю эту Эльвиру. Но, знаешь, понять претензии органов опеки могу.

— Я что, алкаш или маргинал? – взрывается вдруг Евсей.

У меня из рук от неожиданности вылетает нож. Ударяется о стоящую рядом тарелку, фарфор разбивается вдребезги. Осколки стреляют в стороны, один врезается мне в палец.

— Ауч, – вскрикиваю от резкой острой боли.

— Скажи своей девице, чтобы перестала уши греть! Мне из опеки хватает соглядатаев! Достали! – тут же реагирует Журавлев.

Я сжимаюсь невольно. Глупое чувство вины и стыда – я же не виновата, что они на повышенных тонах разговаривают. Я, может, и рада бы не слышать, так выдавали бы беруши, что ли! Раз такие нежные все…

— Евсей, – ледяным жестким тоном, – следи за речью. Иначе вынуждена буду попросить тебя отсюда. Ты не смеешь обижать ни в чем неповинную девочку, ей и без тебя прилично досталось.

— Ага, знаем мы таких, сирых, да убогих, – хмыкает зло Журавлев.

У меня пальцы сами с собой в кулаки сжимаются. Так бы и съездила по наглой надменной роже вот этим самым жестяным подносом, на котором собираюсь еду в гостиную нести. Жаль, это останется лишь в мечтах. Буду довольствоваться пробитым колесом его внедорожника и обгаженным лобовым.

Остервенело тру губкой раковину, удаляя следы недавнего использования, и мысленно представляю, что начищаю не нержавейку, а бородатую физиономию некоторых склочных гадов.

— Варя хорощая! – возмущенно вклинивается в беседу детский голосок. – А сомнительные девицы – это подруги Кощея. И твои тоже, если ты на них деньги спускаещь! И вообще, сам ты Кощей! – добавляет обиженно Уля.

А вслед за этим слышится частый топот маленьких ножек. Спустя несколько мгновений мои бедра обнимают теплые ручки.

— Папа злой! – сообщает доверительно ребенок. Огромные голубые глазки обиженно блестят.

Невольно бросаю взгляд в комнату. Напарываюсь на ответный в исполнении Евсея. Сердитый, презрительный, готовый испепелить меня на месте. Вот что, спрашивается, я ему сделала? Оказалась не в то время не в том месте?

— Кстати, устами младенца глаголет истина, – припечатывает Николаевна. – Мне больно смотреть, как ты совсем испортился, сын. Не припомню, чтобы мы с отцом ТАК тебя воспитывали.

Евсей вскакивает из-за стола. Стремительным шагом летит к выходу.

— Пойду проветрюсь, – бросает на ходу.

Вскоре чуть слышно хлопает дверь. И знаете, что? С его уходом как будто напряжение покидает атмосферу, и дышать легче становится. Мне – так точно. Надо же, такой харизматичный мужик и такой мерзкий характер. Обидно…

— Папа бросил меня? – растерянно моргает Ульяша. Глазки влажные, губки дрожат.

Вот придушила бы этого папашу! И правильно на него опека взъелась, может, хоть перевоспитается, человеком приличным станет.

— Нет, конечно, – присаживаюсь перед ней на корточки. Не удерживаюсь, обнимаю крепко-крепко. Сама не понимаю, почему меня настолько сильно тянет к этой девочке. Хочется отдать ей всю-всю любовь, что скопилась внутри. Может, в Ульяне я вижу саму себя и тем самым пытаюсь компенсировать собственное детство, наполненное постоянным чувством одиночества и ненужности? – Папе нужно успокоиться. Он вспылил и, чтобы не продолжать скандал, пошел на улицу остыть. Он просто сильно нервничает сейчас из-за опеки и постоянно на взводе. Но сразу видно, что тебя он любит больше всего на свете, – улыбаюсь старательно, выгораживая хама и грубияна Журавлева.