Книга Тени прошлого, страница 13 – Джорджетт Хейер

— Для тебя?

Эвон улыбнулся.

— Для меня. Благородный Анри явился ко мне на квартиру с большим хлыстом.

Хью ахнул, и Эвон еще шире улыбнулся.

— Нет, дорогой. Руку он на меня не поднял. Ну так вот – Анри был взбешен. Может быть, у нас с ним тоже была ссора из-за женщины – я не помню. Он был страшно взбешен. Я посмел поднять свои беспутные глаза на дочь благородной фамилии Сен-Виров. Ты заметил, в чем выражается их благородство? В том, что Сен-Виры скрывают от всех свои любовные делишки. А я ни от кого ничего не скрываю. Разница огромная, не правда ли? Отлично.

Эвон сел на подлокотник кресла и скрестил ноги. Он взял в руки бокал и стал вертеть его двумя пальцами за тонкую ножку.

— Мое развратное – я цитирую его дословно, Хью, – поведение; полное отсутствие у меня моральных устоев; моя запятнанная репутация; мой порочный образ мыслей – уж я не помню, что еще. Он вознесся прямо-таки до эпических высот. Короче говоря, все это превращало мое честное предложение в оскорбление. Мне следовало понять, что с такой мразью Сен-Виры не желают иметь ничего общего. Он много еще чего говорил, и в заключение благородный Анри сообщил мне, что за эту наглость он сейчас отхлещет меня хлыстом. Меня! Элистера Эвона!

— Он, наверно, с ума сошел, Джастин. Ты же не какой-нибудь простолюдин! Элистеры…

— Он утратил чувство реальности. Все рыжие – полоумные. К тому же у него действительно был ко мне счет. У нас было нечто вроде ссоры, и я, видимо, вел себя с ним тогда отвратительно. Вернемся к его намерению отхлестать меня. За этим его заявлением, как ты можешь себе представить, последовало короткое препирательство. Мне не понадобилось много времени, чтобы сообщить ему свою точку зрения.

Короче, я имел удовольствие исполосовать его лицо своим собственным хлыстом. – Эвон протянул руку, и под атласным рукавом напряглись выпуклые мышцы. – Я был тогда молод, но уже немало знал о рукопашном бое. Я его так отделал, что его на руках отнесли в мою карету, и мои лакеи доставили его домой. Когда его унесли, я задумался. Видишь ли, дорогой, я был невероятно влюблен в эту… рыжую стерву – или воображал, что влюблен. Благородный Анри сообщил мне, что его сестра оскорблена моим предложением. Я подумал, что, может быть, она приняла мое ухаживание за банальную интрижку. Я решил поехать к ним в дом, чтобы сообщить о своих серьезных намерениях. Но меня принял не ее отец, а благородный Анри, возлежавший на диване. Тут же было несколько его друзей – не помню уж сколько. Перед ними и перед лакеями он сообщил мне, что выступает loco parentis^[1]и что он отказывает мне в руке своей сестры. А если я посмею к ней приставать, то его слуги палками выгонят меня из дома.

— Святый Боже! – воскликнул Хью.

— Я подумал то же самое и удалился. А что мне оставалось делать? Не мог же я ему сделать еще одно внушение – я и так его едва не убил. Когда я появился в свете, то узнал, что мое посещение дома Сен-Виров было у всех на языке. Мне пришлось на время уехать из Парижа. К счастью, в Париже скоро приключился другой скандал, и про меня забыли. И я смог вернуться. Это очень старая история, Хью, но я ее не забыл.

— А он?

— И он, конечно, тоже. Он был вне себя, когда пришел ко мне, но и, придя в чувство, отказался извиниться. Да этого я от него, в сущности, и не ждал. Теперь мы встречаемся как едва знакомые люди, мы безукоризненно вежливы друг с другом – но он знает, что я жду.