Книга Шурале, страница 141 – Даша Бунтина

Зверь попробовал поскрести лапой по двери и жалобно заскулил, как кто-то из поэтов, когда его любимая трахалась с другим. И так ему жалко стало себя! Откуда он это вообще вспомнил… А потом он разозлился и решил, что убьет свою единственную! Убьет, раздавит ее косточки.

Спустя час зверь задремал на лестнице, но проснулся от криков. Ее криков. Он вновь прижал ухо к замочной скважине и услышал, как она что-то жалобно скулит, а ей в ответ уничижительно кричит тот, другой. Зверю не понравилось. Он спрятал дубинку за спину и подумал: может, его любимую заставляют делать это и она этого не хочет?

Зверь понял, что надо наказать не ее, а его. Вот он, очередной обидчик, и его следует покарать. Услышав шорох у двери, зверь отскочил и спрятался в тень.

Она выскочила взъерошенная и злая, он видел, как сверкали ее глаза. Как хотел он поцеловать эти глаза… Она жалобно всхлипнула и побежала вниз. Зверь помчался следом, прячась, пока она не села в треклятое такси. Он оберегал, чтобы никто не напал на нее, как в тот раз.

Когда машина мелькнула вдалеке, зверь поднял голову в сторону окна, где должен был жить обидчик. Тень стояла, а он смотрел. И зверю понравилось, что он его видит, а обидчик его – нет. И так началась новая охота. Зверь улыбнулся и облизал постоянно сохнущие губы.

Вика ехала, провожая взглядом город. Справа от нее проносились невысокие дома ГЭСа, освещенные скудными разноцветными фонарями. И почему нельзя было найти лампочки одного оттенка, не мертвенные, как в морге, и не теплые, приторно-оранжевые, а что-то среднее? Чтобы все было видно и при этом не рябило в глазах.

В детстве по ночам ее главным развлечением было щурить глаза так, чтобы оставалась лишь щелочка, сквозь которую проникал уличный свет. А затем вертеть головой слева направо, тогда в глазах появлялся луч, который мерцал, витал и дарил ощущение чего-то нереального. Сейчас все было реальным. До тошноты, до боли.

Вика скользнула взглядом по пятиэтажке из кирпича, и ее грудь сжалась с такой силой, словно кто-то пихнул ее рукой. Этот дом строила ее бабушка, когда работала крановщицей. Вика всегда путала, какой именно дом она построила – этот или следующий, с незамысловатым узором по краю крыши. Раньше путала, но после того, как бабушка умерла, запомнила. Именно сейчас Вика позволила ожить воспоминаниям, которые долго забивала молотком.

Бабушка была необычная, чувствительная, и в то время, когда о слове «депрессия» говорили с недоверием и вовсе не диагностировали, бабушка просто жила и просто говорила, как она устала от этой жизни. А устала она лет в пятьдесят семь, когда вышла на раннюю пенсию. Когда дед – алкаш – бросил ее, она осталась одна. Потом начались истерики, страх быть в одиночестве, постоянные слезы и бесконечно-тягучая грусть. Лишь однажды врач намекнул маме Вики, что у бабушки депрессия. Долго никто не воспринимал это всерьез, слишком долго. Что-то щелкнуло в голове, в поведении, и бабушка стала другой. В детстве Вике снилось, как она хватает ее за руку и тянет через дорогу, на красный. Вика упиралась, плакала, а бабушка кричала:

— Давай! – И хохотала, хохотала.

Вика давно знала, что с бабушкой что-то не так, но ничего не могла сделать: не она и не мать управляли ею, а родственники, которые сперва продали квартиру, а затем лишили мать доли, родственники, которых Вика терпеть не могла за то, как они относились к ней с детства: она раздражала их своей живостью, неугомонностью, любознательностью и незаурядным умом.