Книга Шурале, страница 120 – Даша Бунтина

Нина Валерьевна зашептала, как только Костя скрылся в гостиной:

— Я не вижу, кто ее убил, его нельзя увидеть, только если он сам того не захочет. Ты, может, и поняла бы, но рано тебе еще, да и не поверишь. Лучше не звать и не искать, сам уйдет. Они не связаны! И еще, – она наклонилась к Вике, а пальцем подтянула фотографию Горелова, – на нем родовое проклятие, по материнской линии идет. Вижу ее, она говорит что-то. Ему отмыться нужно, откупиться нужно. А ты его сторонись. Беги от него, не слушай, не смотри. Думаю, понимаешь, что это значит. Сны видишь?

Вика поняла, о чем она. Сон с детства был мукой – до тринадцати лет она даже кричала во сне. То душил кто-то, то тьма подкрадывалась и Вика в черноте тонула. То из сна не могла выбраться, все ходила и натыкалась в доме на кого-то, потом изгоняла, выталкивала за дверь и кричала, кричала, а просыпалась с разбитой головой и в поту, зная, что оно рядом, что оно здесь. Только ее бабушка и знала об этом.

— Мучаешься, вижу. Запомни: камень черный найди и под подушку, коль не хочешь всего этого видеть и знать, так закроешь, так замкнешь.

Воздух вокруг наэлектризовался, и волосы на руках встали дыбом. Старостина сжалась в комок, вспоминая, как накануне бабушкиной смерти вскочила ночью, увидев, как голову котенка словно порезали, что она пыталась мозги назад засунуть, но не могла. Бабушка тогда в инфекционке лежала, и звонить ей Вика боялась, так как она ее не узнавала больше и именем матери называла.

Встала утром Вика уже с осознанием, что бабушка умерла. Потянулась к айфону, открыла «Инстаграм»^[16], а там сквозь туман и пелену без линз увидела фотографию: двоюродная сестра, как принято у многих, оплакала в посте смерть любимой бабули. Вика побежала в комнату к матери, но та сидела и молча смотрела в окно. Обнять ее она не смогла – метнулась в ванную, быстро собралась и вышла на пробежку.

— Я в это не верю, – едва слышно прошептала Вика.

Нина Валерьевна растянула губы в лукавой и очень усталой улыбке. Все лицо ее вдруг потянулось к полу, словно что-то тяготило, сдавливало, проступили носогубные складки с глубокими морщинами.

— Ты можешь и не верить, Виктория, но это всегда будет с тобой. Можешь только закрыться.

— Спасибо, конечно, но я здесь не за этим.

— Пока да, но ко мне еще приедешь. Это я вижу, но приедешь уже совсем другая.

Вика повернула голову и увидела, что Костя давно стоит в прихожей, оперся о косяк и слушает все, что говорит бабушка.

— Вот, бабуль. – Как ни в чем не бывало он протянул пачку сигарет «Честерфилд». У Вики сжалось горло от предвкушения горького запаха табачного дыма.

— Баб, скажи ей про него. – Костя положил на стол фотографию Коли, где он в сером костюме, загорелый после летних каникул, улыбается во весь рот.

— Кость, это все не нужно… – начала Вика.

Раздался щелчок зажигалки.

— Я правда не хочу этого знать, – сказала Вика и отклонилась. Тяжесть в груди разрасталась колючим колом и впивалась шипами.

— Вик, ты помнишь день, когда он пропал? – Костя подошел с другой стороны и присел рядом.

Вика оказалась зажата между двумя людьми. От нервного напряжения она без спроса потянулась к чужой пачке, но потом опомнилась и полезла в сумочку.

— Можно я тоже закурю? – спросила она, хотя сама уже зажигала сигарету.