Книга Зверь внутри, страница 18 – Лотте Хаммер, Сёрен Хаммер

На пляже под Салониками они купались, а потом улеглись на песок подсохнуть на солнце. Они были одни, и он впервые коснулся ее, осторожно и нежно проводя рукой по голове. Пальцы зарылись в ее мокрые кудряшки, и они словно слились в какой-то долгой томной ласке, когда его рука нежила ее волосы. А потом случилось то, что и должно было случиться. Майя удовлетворенно вздохнула, и он услышал стоны своей матери, почувствовал, что касается материнских волос, увидел ее белые руки, ощутил соленый вкус ее щек, касание ее кожи. И почуял запах ее лона.

И тогда, сам того не желая, он произнес слова, жуткие слова.

Майя поднялась и стала одеваться, а он тщетно пытался ей что-то объяснить. Рассказать о медвежьей стране, где медведица плакала, потому что медведь-отец был слишком мелок, а потом и вовсе сгинул, о слезах медведицы, виновником которых был он, медвежонок, о медвежонке, которому следовало поцелуями осушать материнские слезы и которому приходилось утешать медведицу, а еще о ночи, той ужасной ночи.

Майя ушла.

Ушел и он, в одних плавках, впопыхах подхватив одежду, словно за ним кто-то гнался. Он долго бесцельно шатался по пыльным, пустынным, сверкавшим на солнце полевым дорогам, вдоль и поперек изрезавшим ландшафт, пока силы его не оставили. Босые ноги покраснели и опухли. Он сорвал с куста шип и проколол им волдыри. Боль стала тише, но эту боль еще можно было терпеть. Внутри же у него тысяча глаз по-прежнему смотрела назад, каждая пара — в свою ночь. Ему так хотелось их проколоть, один за другим, но шип был ему уже не помощник. Вот так сидел он на обочине какой-то дороги, в незнакомой стране, униженный за свое высокомерие — за свою мимолетную веру в то, что он в состоянии сам наладить свою жизнь, — а вокруг стрекотали цикады, и возвышавшаяся вдалеке гора смотрела на него с издевкой.

Гортанные крики ворона донеслись из леса, вернув Стига Оге Торсена к действительности. Он опасливо поежился: кто знает, какие несчастья напророчила птица. В его задачу входило поддерживать огонь в костре, который Ползунок разжег на его поле, пока он отдыхал. В шахте находился микроавтобус, которого он так никогда и не видел. Он умело сдал назад, чтобы прицеп оказался параллельно шахте, и смог сбросить мешки с углем и дрова прямо в огонь.

Компрессор заглох, он добавил бензина и снова включил его. Под шахтой они прорыли воздушные каналы, по которым поступал кислород, и пламя сразу взметнулось вверх. Потом он вывалил содержимое прицепа через борт. Жару тут же прибавилось, и он вспотел. По расчетам Пера Клаусена, температура в шахте должна достигать 2200 градусов. Железо расплавляется при полутора тысячах, сталь — при тысяче восьмистах, так что когда полиция прибудет на место, там мало чего останется. Но одно дело расчеты, а другое — действительность. Этот урок он вызубрил наизусть на чужбине.

Конрад Симонсен чувствовал себя выжатым как лимон. Рабочие дни, которым, казалось, нет конца, превратились для него в мученье, и с годами ему становилось все сложнее подолгу сосредотачиваться на работе, особенно когда ее было много и ему приходилось спешить. От него как ни от кого другого ждали, чтобы он быстро все разрулил и дал соответствующие указания. Это было непросто: порой та или иная ситуация представлялись такими запутанными, что Симонсену оставалось лишь делать вид, будто он все четко спланировал, будто он знает в деталях, что произойдет в течение следующего часа, и точно помнит, что сам сказал час назад. Этот спектакль его неимоверно раздражал, а люди утомляли. Правда заключалась в том, что он соскучился по мягкому продавленному креслу, хорошей книге и по сандвичу с помидорами и некрепким чаем перед сном. Тут он вспомнил, что ничего не купил на ужин и вряд ли уже успеет это сделать. Он подавил зевок и сосредоточился на человеке, сидевшем напротив.