Книга Холодный клинок, страница 69 – Валерий Шарапов

Барышников и Акимов обменялись быстрыми взглядами. Акимов опустил глаза и приготовился писать в блокноте.

— Я слушаю, — произнес Барышников. — Не спешите. Рассказывайте по порядку.

Семыкин будто и не услышал Барышникова. Он погрузился в собственный мир настолько глубоко, что не мог мыслить здраво. Начал он еле слышно, но постепенно голос его окреп.

— Я ведь потому и молчал. Все думал, думал, думал… Если бы я был дома, все совсем иначе бы повернулось. А здесь… Не так-то просто удержать все в памяти. А тут меня осенило! Я вспомнил и теперь хочу все рассказать.

— Похвальное желание, — Барышников бросил взгляд на наручные часы, стрелки приближались к двум, и это не прибавило капитану настроения. — Только пока непонятно, что именно вы собираетесь рассказать. Минуту назад вы сказали, что в ночь с одиннадцатого на двенадцатое были дома, а сейчас говорите, что там вас не было. Как это понимать?

— Нет, нет, я говорил не про ту ночь, о которой вы спрашиваете. Я говорю про настоящее время, — поспешно поправил Семыкин. — Если бы я сейчас мог оказаться дома, вот о чем я твержу. Ведь у меня все записано. Ну, не совсем все, надо же мне когда-то и спать. Понимаете? Сон необходим любому человеку.

— С этим не поспоришь, — согласился Барышников, — и спать вам никто не запрещает. Нам с лейтенантом тоже не помешало бы вздремнуть часок-другой, так что переходите сразу к сути дела. Идет?

— Так я и перехожу! Тетрадь! Моя тетрадь, — торжественно возвестил Семыкин. — В ней ключ ко всему. Понимаете?

— Все еще нет. И вряд ли пойму, если вы не начнете говорить яснее, — заметил Барышников. — Что за тетрадь и что в ней записано?

— Все, что делал, с кем встречался и кого лечил Стас Егоров последние пять лет, — выдал Семыкин и перевел взгляд на Барышникова. Во взгляде его светилось торжество.

— Так! Интересно, — растягивая гласные, произнес Барышников. — И каким же образом в вашей тетради появились эти записи?

С минуту Семыкин в недоумении смотрел на Барышникова, пока до него не дошло, что главного он еще не сообщил. Глубоко вздохнув, Семыкин начал рассказывать.

— Вы должны знать, — начал он, и в его голосе явно звучала горечь, — что пять лет назад со мной поступили крайне несправедливо. Я проработал хирургом-офтальмологом в больнице имени Пирогова тридцать пять лет. Тридцать пять лет! Я восстанавливал людям зрение. Я делал операции, которые другим казались невозможными. Ко мне ехали со всех концов Советского Союза и не только. Благодарные пациенты буквально заваливали мой кабинет букетами. Да что там! В иной день в кабинете цветов было больше, чем у иной примадонны. И вдруг, ни с того ни с сего, администрация решает, что я достиг преклонного возраста и должен освободить место для молодых кадров.

Семыкин сжал кулаки, и даже в слабом свете ламп было видно, как его лицо покраснело.

— Как вы думаете, кому отдали мою должность? Стасу Егорову! Моему бывшему ученику. Парню, который еще вчера был обычным, ничем не примечательным врачом, всего лишь моим ассистентом. И вот он уже заведующий отделением хирургии глаза. За что такая честь? И честь ли? Нет! Просто он сумел произвести впечатление на нужного человека.

— Кого именно? — спросил Барышников, просто чтобы поддержать разговор, так как история с назначением Егорова в общих чертах была ему известна.