Книга Покаяние, страница 104 – Кристин Коваль

— Джулиан, прости. Я не то хотела сказать.

Он смотрит на Энджи, и на его лице разворачивается боль. Он не говорит: «Все нормально», а только:

— Увидимся на слушании показаний на следующей неделе.

На пороге он, стоя к ней спиной, чуть колеблется, а затем выходит и, не оглядываясь, закрывает за собой дверь.

Энджи остается стоять посреди гостиной, будто примерзла к полу. Она и не думала, что может быть такой же жестокой, как мать. Она не просто кого-то обидела, она обидела человека, которого когда-то любила, которого, возможно, любит до сих пор. Она смотрит на дверь, отделяющую ее от Джулиана, – деревянный прямоугольник, весь в щербинках и царапинах от того, что всю жизнь в него входили и выходили люди, – и закрывает глаза.

В день, когда будут заслушивать показания, Игнасио везет Нору в суд в Лоджполе. Он молчит, сидя за рулем, Нора молчит, сидя за плексигласовой перегородкой. Шериф велел Игнасио не снимать с Норы наручники, но ехать три часа, поэтому он их снимает. Ее запястья кажутся слишком хрупкими для тяжелых наручников. Как и для тяжелого пистолета, но об этом Игнасио старается не думать. В центре содержания полно неблагополучных детей, это правда, но от того, как с ними обращается пенитенциарная система, они не становятся благополучнее – наоборот. Это знают судьи, это знают прокуроры и адвокаты, это знают инспекторы по УДО, но мир, кажется, решил, что, совершив преступление, дети перестают быть детьми.

— Пристегнись, – говорит Игнасио, надеясь, что в его голосе соблюден баланс строгости и доброты.

Игнасио приехал в центр в 5:50 утра, потому что слушание начинается в десять, а ему нужно привезти Нору в Лоджпол к девяти, чтобы она успела встретиться с Мартиной. Он уже вымотан.

— Смотри не опаздывай, – сказал ему вчера шериф, уходя после обеда. – Ехать три часа, и, если Нора опоздает, потому что вы попали в пробку, ее адвокат может пожаловаться на полицейский произвол или типа того. И тогда ее даже могут освободить или скостить срок.

— Можно подумать, я первый раз заключенных перевожу, – проворчал Игнасио.

Шериф продолжал стоять и смотреть на него, уперев руки в бока.

— Не опоздаю, – сказал наконец Игнасио. После обеда он поехал в Римрок-Джанкшен, чтобы переночевать там в «Холидей инн» и не вставать в два часа ночи.

Большую часть ночи он провел, лежа на жесткой кровати и глядя или в потолок, или на светящийся красным будильник. Думал о своей собственной дочери, о своем сыне. Кто бы кого убил? Он выключил будильник еще до того, как тот прозвенел, принял душ и заехал в «Севен-элевен» за большим стаканом кофе, но по дороге в центр забыл его выпить. Теперь кофе остыл, но Игнасио все равно пьет его. Единственный звук, доносящийся с заднего сиденья полицейской машины, издает цепь у Норы на талии, которая звякает каждый раз, когда та меняет положение. Время играет с Игнасио такую же шутку, как и с остальными: кажется, что Нико погиб уже сто лет назад, но при этом только вчера.

Насчет пробок шериф ошибся. Машин нет, дорога кажется пустынной. Выехав из Римрок-Джанкшен, они время от времени встречают какие-то огни, но непонятно, то ли это свет с загородных ранчо, то ли со свалок старых автомобилей, расположенных вдоль этой части трассы. Огни встречных машин появляются вдалеке точками и мигают, подпрыгивая, если водитель наскакивает на мерзлую колдобину, и, приближаясь к полицейской машине, разрастаются до размеров прожектора, и люминесцентное свечение достигает пика ослепительности. Затем огни исчезают так же быстро, как появились, и оставляют Игнасио и Нору одних. Темнота спадает с ночного неба только около семи утра, к этому времени они едут уже час.