Книга Люблю, мама, страница 60 – Илиана Ксандер

Лиззи не разговаривает. Она издает неразборчивые звуки и в основном спит, а в остальное время просто лежит, глядя перед собой, и редко реагирует на меня или Тоню, когда мы к ней входим.

Мы неоднократно проветривали комнату, но избавиться от запаха крови так и не удается. Всякий раз, входя, я вспоминаю, что случилось той ночью.

Нам нужен освежитель воздуха.

Нам нужна помощь.

Нужны чертовы специалисты, чтобы разобраться с этим.

Но Тоня и слышать ничего не хочет. «Что, по-твоему, мы должны делать? – возмущалась она вчера. – Если отвезем ее в госпиталь и ей станет лучше, можешь попрощаться с ребенком и со всем остальным. Кто знает, что она наболтает врачам! Вдруг, если лучше ей не станет, у тебя отберут ребенка за то, что ты натворил?»

Меня охватывает ужас.

«Я?»

«Ты, я, не важно. Вдруг они решат, что тебе нельзя доверять младенца? Тогда ты все потеряешь».

Тоня права. Она умная. Нам просто нужно время, чтобы со всем разобраться.

— Нужны детские вещи, – говорю я наконец, глядя на Тоню. Мне хочется, чтобы и она посмотрела на меня в ответ.

Я понятия не имею, что делать с ребенком, если честно. Чего он хочет: поиграть? Подвигаться? Он постоянно спит. Тоня единственная, кто действует уверенно, как будто знает, как управляться с детьми. Странно, вообще-то.

В бунгало нет ничего для детей. В городе же дожидается коляска со съемной люлькой, которую мы купили некоторое время назад, подгузники, игрушки и детская одежда. Лиззи много чего запасла.

— Я должна поехать в город за детскими вещами, – говорит Тоня.

А еще за пивом и виски. Мне требуется алкоголь, чтобы как-то соображать.

— Понадобится детская смесь, – добавляет Тоня. – Я пыталась заставить ее кормить ребенка, но ничего не выходит. Как я говорила, с ее организмом что-то не так.

От этих слов мне становится не по себе. Даже как-то… стыдно. Не из-за Лиззи – тут ничего не поделаешь, – а из-за младенца. Он такой крошечный. И ни в чем не виноват. Этот ребенок, он… мой.

— Маккензи, – произношу я тихо.

Тоня озадаченно косится на меня.

— Маккензи, – повторяю снова. – Так Лиззи хотела ее назвать.

— Мне без разницы.

— Значит, Маккензи, – говорю я, а крошечное создание поднимает пухлую ручку и пускает пузыри.

Такое чувство, что, получив имя, ребенок стал для меня реальным, хотя он с нами уже двое суток.

— Тебе надо научиться его держать, – говорит Тоня. – На время, пока меня не будет.

— Почему тебя не будет?

— Ох! Потому что мы не собираемся просидеть в этом бунгало остаток жизни, Бен, вот почему. Ты понял? У тебя теперь ребенок.

— У нас, – поправляю ее.

— Да. Но это твой ребенок. Не забывай. И учись быть отцом.

Словно почувствовав, о чем мы разговариваем, младенец начинает размахивать ручками и снова пищать, как птеродактиль.

Тоня осторожно берет на руки маленький сверток, но не прижимает его к груди, а, кивнув, передает мне.

— Давай. Возьми.

Неловко, боясь что-нибудь повредить в крошечном тельце, я принимаю малыша.

— Его надо покормить, – говорит Тоня. – И поскорей.

— Ее.

— Что?

— Ее. Надо покормить ее. Маккензи. – Я слабо улыбаюсь.

Тоня отвечает ухмылкой; я почти уверен, что она закатывает глаза.

— Ладно. Маккензи.

Тоня

Если Бен еще хоть раз уставится на меня как баран, клянусь, я размозжу ему череп.

Боже, как я устала разыгрывать из себя мамочку! Для них обоих. Даже троих на самом деле. Последние двое суток длятся, кажется, целую вечность.