Книга Люблю, мама, страница 59 – Илиана Ксандер

Некоторые вещи оставляют отпечаток на всю жизнь. Забыть их невозможно.

Я делаю глоток виски.

Потом еще.

И еще один.

И еще.

Мне хочется утонуть, захлебнуться в спиртном. Лишь бы не слышать ужасающих звуков, доносящихся из спальни.

Ожог от виски в горле мешается с криками, Тониными приказами и яростными возгласами, новыми криками, стонами, хрипом и снова хрипом…

Я теряю счет времени. Сижу на полу, привалившись к стене; бутылка пустая, хотя мне бы хотелось еще виски, гораздо больше, чтобы отключиться и забыть, что произошло в этом бунгало. Вокруг на много миль нет ни души, некому помочь нам и некому сказать, что случившееся неправильно, ужасно неправильно. Но я и сам это понимаю.

Не знаю, сколько времени прошло. Час? Два? Три? Я куда-то уплываю.

В подобии забытья улавливаю незнакомый звук; я слышал его только в фильмах, в радостные моменты, которые сейчас кажутся скорее кошмарными, – звук детского плача.

Тоня выходит из спальни, что-то прижимая к груди.

— Хочешь посмотреть?

Я даже головы поднять не могу и только трясу ею. Не хочу ничего видеть.

— Смотрю, ты взялся за бутылку, – упрекает Тоня. – Спасибо за помощь!

Я не отвечаю.

Потом звучат слова, которых я точно не хотел услышать:

— С ней что-то не так…

Тут уж мне приходится поднять голову.

— Ш-ш-то ты имеешь в виду?

— С Лиззи что-то не в порядке. Она ничего не понимает. Почти не говорит. И она потеряла много крови.

Тоня скрывается в ванной. Я слышу, как льется вода – похоже на водопад где-то вдалеке. Ребенок больше не плачет. Мне кажется, что в бунгало темно, хотя во всех комнатах включен свет. Я чувствую себя как в фильме ужасов, хотя вокруг теперь мирно и тихо.

Тоня возвращается в спальню. В следующий раз, когда она выходит, я сажусь повыше и шепчу:

— Где ребенок?

Сил, чтобы подняться, мне не хватает, как не хватает и мужества, чтобы войти туда, в комнату, где лежит Лиззи. В комнату, залитую кровью.

— С ребенком все в порядке. Он спит. Я беспокоюсь не за него.

Куча простыней в Тониных руках насквозь пропитана кровью. Кровь капает на пол, оставляя дорожку от спальни до ванной.

Я смотрю на красные точки на дощатом полу – они кажутся почти черными в ярком свете лампочки – и понимаю, что мы в дерьме. Похоже, план провалился. И мы сделали что-то ужасное с Лиззи.

А еще я понимаю, что время вспять не повернуть.

Слишком поздно.

Бен

Сам не знаю, радуют или злят меня эти звуки – попискивание крошечного создания, завернутого в обрывок простыни, которое лежит на диване между мной и Тоней. Наверное, так должен пищать детеныш птеродактиля.

Говорят, что сходство младенца с родителями сразу бросается в глаза. Но этот выглядит просто как новорожденный. Маленькая щеточка темных волос. Сморщенное личико. Пухлый рот.

Почти два дня я преимущественно спал. Из-за состояния Лиззи нам пришлось разогревать магазинное молоко и давать его ребенку. Тоня говорит, это нехорошо, но другого выхода нет.

— Его скоро надо будет кормить, – произносит Тоня, глядя на младенца без особого интереса. – Младенцев кормят каждые три-четыре часа.

Откуда только она все знает?

Еще минуту мы сидим в молчании, уставившись на маленький комочек между нами. Ему нужна мать. Но мать сама сейчас беспомощна как младенец.

Кровотечение у Лиззи прекратилось. С той ночи она лежит в постели с отсутствующим лицом и время от времени что-то бормочет. Она отказывается есть, но пару раз Тоня покормила ее насильно.