Книга Одержимость Тиграна. Невеста брата, страница 52 – Ася Любич

Заревела от собственной невыносимой беспомощности...

Наконец Тигран замер. Отрывисто застонал где-то над головой... Почти сразу выскользнул из меня, обмякая всем телом и практически вминая меня в обивку кресла... Кресла, на котором, кстати, он возил кучу клиентов и, возможно, также раскладывал клиенток...

— Отпусти... — я с трудом шевелила губами, не в силах даже повернуть голову. — Ты же кончил...

— А теперь пошла, — он буквально вытолкнул меня из машины. Из которой выкинул джинсы и футболку. Ненавижу… — Нравится быть собачкой? Одевайся быстрее, пока я тебя обратно не затащил, а то мне понравилось.

Ублюдок, я обязательно тебе отомщу.

Я не спал. Вторую ночь подряд. Лежал на спине, смотрел в потолок, считал трещины и слышал, как гулко отбивается кровь в висках.

Что я наделал?

Каждый раз, когда закрывал глаза — видел её лицо. Не то, которое выгибалось подо мной. А то, что было потом. Когда она дрожала, не от страсти — от ужаса. Когда, натянув на себя шмотки, вывалилась из машины как выброшенный мусор. Не сказала ни слова.

Она ведёт себя так, будто меня нет. Ходит по магазину, как тень. Отвечает односложно, ровно. Глаза — стекло. Не бьёт, не орёт, не уходит. Просто больше не видит.

И это сводит меня с ума.

Я бы предпочёл, чтобы она плевалась, била посуду, орала, что ненавидит. Но она — молчит. Терпит. И это хуже любого крика.

На шестой день не выдерживаю. Подхожу, ставлю ладонь на её плечо — и вижу, как она сжимается, будто снова готова к удару.

— Ты всё ещё боишься меня? — спрашиваю тихо.

Она молчит.

— Ты же знаешь, что я не трону тебя, если ты не захочешь. Не трону без... — Я запинаюсь. — Без позволения.

Аня поворачивается, в глазах — колючий лёд.

— Поздно. Всё, что ты хотел, ты уже взял.

Я вдыхаю через нос. Пальцы дрожат, но я держусь.

— Я дам тебе передохнуть, но потом возьму то, что принадлежит мне. Ты принадлежишь мне!

Она только усмехается, и я как ошалелый занимаюсь делаами, стараясь не трогать ей, но не выдерживаю на пятый день, как одержимый мчусь, чтобы сделать то, чего бы никогда не сделал кому — то другому.

Я вхожу в ее спальню— и не спрашиваю. Просто запираю дверь за собой.

Она резко разворачивается на кровати, словно вообще меня не ждала. Улыбка, с которой она пялилась в телефон, тут же пропадает. На лице лишь страх и ненависть.

— Ты дал мне неделю!

— Знаешь, что самое паршивое? — говорю медленно, шаг за шагом приближаясь. — Что ты врёшь. Себе врёшь. Мне врёшь. А когда кончаешь, аж выгибаешься — но всё равно делаешь вид, что тебе плевать. Тебе понравилось. Отлижи я тогда тебе, погладь, поцелуй, ты бы сразу простила и не вспоминала бы это.

— Это не правда, — бросает. — Я ничего такого не ждала.

— Правда? — я сжимаю челюсти. — Сейчас проверим.

Она хочет вывернуться, но я хватаю за руку, притягиваю, нависаю. Она упирается, дёргается — но без крика, без истерики. Просто — холодная ярость.

— Не трогай! Не здесь! А если узнают.

— Плевать, плевать, иди ко мне… Дай сделать то, что я должен был сделать в тот день.

— Не трогай.

Она смотрит в глаза. Долго. Молчит. Потом почти шепчет:

— Ненавижу тебя.

— Хорошо. — Я медленно сползаю к ее животу и она распахивает от удивления глаза. — Терпи.

Она замирает. Когда поднимаю подол её юбки, снова дергается. Но не бьёт, не толкает, не убегает. Говорит сквозь зубы: