Книга Зов Водяного, страница 36 – Ольга ХЕ

— Веди, коли уж взялся, — произнесла она тихо, наклонив голову, чтобы видеть его не снизу — рядом.

— Веду, — ровно ответил он. — Ты лёгкая.

— Я не лёгкая. Я — осторожная, — парировала она.

— Осторожные — самые тяжёлые, — усмехнулся он, и на миг пальцы его ощутимо крепче легли на талию — проверить, не убежит ли.

Она почувствовала угрозу — ниточкой, почти ласковой: «могу». Её «нет» проснулось, тянутся стало к губам. Но тут же — она — сказала себе внутри: танец — не битва. Пусть будет — игра. И позволила ему шаг на полладони ближе.

Их тела сблизились. Не было ни одной грубости, ни одного слишком резкого движения. Вода делала их гибкими, руки — осторожными, музыка — терпеливой. И всё-таки, когда его грудь, холодная и плотная, коснулась её плеча, по спине побежал огонь. Когда его ладонь, послушная её правилу, сдвинулась чуть выше — на ребра, — дыхание на мгновение сбилось. Когда он наклонился, чтобы сказать вблизи:

— Держись, поворот будет тугим, —

она ощутила на виске его дыхание — чистое, холодное — и едва не закрыла глаза. Тело знало это дыхание. Оно помнило ледяной след пальца на щеке. В желании не было покорности — было узнавание. И страх. Рядом.

— Стоп, — сказала она шёпотом, неожиданно резко. — На миг.

Он замер. Не с досадой — с вниманием. Музыка продолжала катиться, но они стояли, как два камня посреди струи. Она вдохнула, выровняла сердце, и он… отступил на полладони. Вода разом стала просторней.

— Так лучше? — спросил.

— Так — по-моему, — молвила она. — Идём дальше.

Туман в зале начал сгущаться, как будто кто-то выжимал из воды молоко. С танцующих утопленниц сползли белые тени, они стали выше, тоньше, волосы их — длиннее. Русалки разом подняли руки — и воздух (или то, что здесь вместо него) заструился; над головами лёг дымчатый свод. Медузы убавили свет — стали как лампады при покойнике. И в этой полутьме их танец становился страннее, правдивее, опаснее.

— Что ты видишь, когда плывёшь в тумане? — спросил он почти домашним тоном, ловя её шаг.

— Свои страхи и чужие желания, — быстро ответила Арина. — И всё это — в твоих глазах.

— А я — вижу тебя, — сказал он. — Платье — как свет, глаза — как чёрная вода на глубине. И вижу, как твоё тело, упрямое, поёт мне без слов.

— Тело моё — моё, — тихо бросила она. — И песня — тоже.

— Эту осторожность я уважаю, — не спорил он, и это «уважаю» легло на кожу прохладно и ровно. — Но туман просит шага. Дай ему.

Он ускорил движение — лишь на волосок; теперь круги стали шире, и на одном из поворотов она оказалась у него к плечу ближе, чем хотела. Лёд его кожи прожёг тонкую ткань наряда. Внутри её — по поясу — поднялась волна — не воды — крови: тепло, близкое к жару; от этого тепла к пальцам потянулись дрожащие нити. Казалось, музыка слышит это и резонирует — жабьи барабаны ударяли чаще. Утопленницы плыли вокруг, и их волосы, как черные ленты, рисовали замкнутые круги. Русалки поймали взгляд Арины — и отпрянули, как если бы обожглись.

— Страшно? — спросил он без усмешки.

— И да, и нет, — честно. — Я не люблю, когда во мне кто-то копается.

— Я не копаюсь, — сказал он, ещё тише. — Я слушаю. Ты же сама велела — «слушать». Сейчас — слушаю. Твоё «да». Твоё «нет». Твоё «пока».

— «Пока» — крепче «да», — сказала она.

— Знаю, — и его рука, словно приняла это знание, стала легче, теплее — или это её кровь грела чужую ладонь?