Книга Зов Водяного, страница 35 – Ольга ХЕ

То была картина странная и завораживающая. Лица — бледны, глаза — глубокие, движения — плавные, как сон. Временами и впрямь становилось жутковато: вот одна улыбнётся — не по-человечьи, чуть дольше, чем нужно, — и в улыбке видно дно; вот другая пройдёт, и за ней останется ледяной след, от которого по коже побегут мурашки. Русалки протягивали руки — узкие, белые — и отдёргивали при виде Водяного; им хватало смелости лишь перемигиваться с кикиморами.

— Танец тумана, — пояснила Лада, та самая утопленница с светлой прядью, оказавшись на миг рядом с Ариной. — У нас так: сперва туман пляшет, потом ноги. Чтоб свет очам застлать, да голоса убаюкать.

— Убаюкать — а потом увести? — Арина глянула косо.

— А там уж кто как, — пожала плечами Лада. — Кому судьба по воде, а кому — по корням.

Водяной смотрел не на плясницы — на Арину. Взгляд его не давил, но был неизбежен, как глухой плеск под берегом. Пир шёл своим чередом: жабья дружина, кланяясь, приносила тяжёлые лопухи с лакомствами; раки-писцы тянули длинную ленту водоросли — «сказ», на котором метили веселые места вечера; угри, извиваясь, освежали медузьи купола, чтобы свет не ослаб. А он лишь ждал. Знал — теперь её черёд.

— Арина, — обратился он наконец, ровно, как ставят ногу в лодку. — Потешайся ли зрелищем?

— Пляшут ладно, — признала она. — Воля бы им не мешала плясать — и вовсе бы чудно было.

— Вольной пляски не бывает, — ответил он. — В пляске всегда кто-то ведёт. — И, не делая пауз: — Встань. Пора.

— Пора — кому? — подняла бровь.

— Нам обоим, — сказал он без тени улыбки. — Я поведу — ты поймёшь шаги. Сегодня мои залы должны знать, как ложится твоё «нет» на мою воду.

Она выдохнула. Самое тяжкое — не шаг, а согласие на него. Но отступать — хуже. Арина сняла с плеч накидку из мха; платье из лунной ряби тонко шевельнулось, словно вздохнуло. Кикиморы шепнули что-то, довольное, острое. Русалки вытянули шеи, глаза — как два мокрых камня на мелководье — блеснули завистно. Щучья стража повернула головы.

Он подошёл, небрежно, как подходит хозяин к своей воде, и протянул ладонь. Арина не вложила своей сразу.

— Правила, — сказала просто, так, чтобы слышал только он. — Никаких поцелуев. Руки — куда скажу. «Стоп» — слушаешь. Я — не дерево, чтоб меня вить.

В уголках его губ шевельнулась улыбка — непростительная в чертогах силуэта владыки — живая.

— Слышал, — кивнул он. — Когда скажешь «стоп» — остановлюсь. А руки… — он поднял обе ладони, тонкие, сильные, с влажным светом в прожилках, — будут там, куда ты велишь. Пляска — не буря. Здесь — закон.

Она вложила ладонь. Рука его была прохладной, тяжёлой, как струя из ключа. Не ледяной — сегодняшней ночью он был сообразителен. Другую руку он осторожно положил ей на талию — не сжал, только отметил. Вода вокруг них собралась мягким кругом, как венец: поддерживать, не тянуть.

Музыка изменилась, как меняется ток реки у переката. Добавились тонкие голоса — утопленницы запели не словами, переливами, и каждая нота сдвигала туман ближе к центру зала. Вода стала гуще — не вязкой, уютной. Они шагнули — не по земле, а в этой мягкой гуще: вперёд — на полладони, вбок — на ладонь, круг — как на крестце от руки.

Он вел — уверенно, не торопясь, словно рассказывал ей дорогу в лесу, где она не бывала. Она отвечала — не покорной лёгкостью, нет, сдержанной точностью. Рука у талии стала теплее — не от него, от её крови. Сердце билось чаще — в такт жабьим барабанам. Платье из лунной ряби вздрагивало на каждом повороте, ловя свет и пряча его тут же, и от этого казалось, что Арина движется в собственном свете.