Книга Наизнанку, страница 94 – Евсения Медведева

— Дядя Миша! Не трогайте снег, — завизжала я, увидев, как дворник достал метлу, и выскочила на балкон. — Не трогайте!

— Простудишься! — крикнул старик, но все же убрал метлу обратно в чулан. Даже с третьего этажа было видно, как он ворчит и тяжело вздыхает, глядя на запорошенные дорожки.

— Я скоро, — досушив волосы, выбежала из комнаты и, свесившись через перила, закричала. — Тетя Маша!!!!

— Да, Яночка. — полная женщина подошла к лестнице, вытирая руки о белоснежный фартук. Ее круглое блестящее лицо было, как всегда, украшено здоровым румянцем. Она улыбалась, отчего тонкие очки опускались до самого кончика носа.

— Где теплые вещи? Не могу найти! — голова закружилась то ли от высоты, то ли от нетерпения выскочить на улицу.

— Детка, мы же их унесли в гардеробную. Что нужно достать?

— Мой сиреневый горнолыжный костюм, — я от нетерпения притопывала ногой.

— Оденься, горе мое! Простудишься. Михаил только сейчас камин растопил. — ворчала старушка, спускаясь в подвал. — Ей богу, простудишься… Еще этот снег…

Стянув волосы в хвост, натянула водолазку и застыла на месте, увидев телефон.

— Ла-а-а-адно… Получай. — быстро напечатала сообщение и отправила адресату, которому писала последние три недели. Но сейчас не хочу о нем думать. Не хочу! Написала, что жива, и хватит. Бросив телефон на ещё не заправленную кровать, побежала по лестнице на первый этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Хлопковые носки проскальзывали по лакированным деревянным ступенькам. Но это мне не мешало, даже угроза сломать ногу не станет помехой поваляться в снегу, к тому же солнце поднималось все выше и выше, обещая растопить еще неокрепший снежок.

— Ну, тетя Маша! — я уже хотела броситься в подвал за медлительной домработницей.

— Янка! Оденься, — старушка вытащила чехол с костюмом. — Ноги голые, все на виду! Кто придумал эти прозрачные труселя? Это не дом, а проходной двор! Рабочие, строители, охрана! А ты тут с голыми ногами!

— Задралася юбка… Оголился срам… — шутливо пропела я шутливую песенку, которую постоянно повторяет отец, увидев меня в юбке. — Тетя Маша! Они на меня даже голову не поднимают, словно я чудовище морское, честное слово! — я стала натягивать теплые штаны, параллельно повязывая шарф на шее. — По вечерам голову ощупываю, вдруг рога вылезли, а я не заметила!

— Боятся. Но ты все равно оденься, детка, — тетя Маша заботливо оглядывалась, чтобы никто не подглядывал, прикрывая меня пуховиком. — Я пирожки поставила, скоро будут готовы, поэтому ты недолго. Хорошо?

— Тетя Маня, у меня от ваших пирожков попа в костюм войдет, только если густо смазать сливочным маслом.

— Нормальная попа, дочь, — знакомый хрип заставил обернуться. В дом вошел отец, от мокрого снега удлиненные седые волосы начали виться, скручиваясь в аккуратные пружинки. На плечах блестели уже растаявшие снежинки. В руках у него был огромный букет ирисов, без которых я уже не представляю возвращение блудного папеньки. Он улыбнулся, глубокие морщины стали такими отчетливыми. В груди растеклось тепло от одной его улыбки, принадлежавшей только мне с самого детства. Он никогда не улыбался другим: ни подчиненным, ни домработнице, воспитавшей меня с пеленок, ни своим родственникам. Ну, во всяком случае, то, что он выдавливал для других, не шло в сравнение с той лучезарной улыбкой, которая делала его лицо добрым.