Книга Играя с ветром, страница 105 – Евсения Медведева

Нет уж… Пусть пока спит спокойно Лев Саныч, сама разберусь сначала.

— Ну? Признавайся! Любил?

— Любил, наверное, – он пожал плечами и забавно дёрнул кончиком носа, затем спрыгнул с ограждения, подхватил меня за талию и стал кружить, как в самых душещипательных романах. Эх, черт, красиво… Широкая желтая юбка в белый горох колыхалась в воздухе, переливалась в вечернем золотом солнце, закрывая нас от любопытных взглядов.

— И я, наверное. А как это – любить?

— Нашла, у кого спрашивать, Ник. Я ж колобок-румяный бок. От меня отец ушел, а потом и я покатался… И от мамы ушел, и от дедушки, и от бабушки… Я всегда уходил, чтобы не привязываться. Хер их, взрослых, знает, что они там задумали.

— И от меня уйдёшь?

— А ты меня съесть хочешь? – Лёва выпучил глаза, изображая сказочное удивление, а потом не выдержал и снова конём заржал.

— Нет, не съем, можешь расслабить своих колобков. Ну, сейчас-то ты сам взрослый.

— Ага. Взрослый, получается, а ответить про любовь не могу. А ты как думаешь, любить – это как?

— Ой, могу тебе рассказать, как я это представляю, – зажмурилась, прильнула к нему крепко-крепко. – Это когда все становится неважным. Вкус всё теряет, когда твоего человека рядом нет. Солнце жарит, улыбки бесят, кофе горький, а телефон разбить хочется. Вот это ты испытывал? – открыла один глаза и напоролась на удивление. Лёва таращился на меня, как на единорога, но потом вновь компенсировал все старой доброй ухмылкой.

— Не поверишь, я прям утром это испытал, – лицо его стало серьезным, задумчивым. – Правда, подумал, что это деменция: солнце бесило, офисные бобрики мои только и могли, что улыбаться, не зная, как объяснить, почему не сделали план в прошлом месяце, потом обжигался горьким кофе и пролил его на тот белый ковёр, который ты приперла в мой кабинет. И про телефон было, когда кое-кто упорно не отвечал на эсэмэски.

— Лёв, – я застыла на месте, ощущая, как каблуки медленно проваливаются в расплавленный от жары асфальт. – Ты в любви признаёшься, что ли?

— А это считается? – Лёва обнял меня, прижал к себе и зарылся носом в волосах, вдыхая часто-часто, словно насытиться пытался. – Это ведь твоё понимание любви.

— Так и говоришь ты это мне.  Значит, считается.

— Просто убери ковер и отвечай мне, когда я, как влюблённый придурок, строчу эсэмэски.

— Я знаю, что такое любовь, по ощущениям из детства, – кое-как сглотнула комок, что в горле встал его нечаянным признанием. Хотелось добить его, как зверя после удачного выстрела, чтобы уж больше не мучился, но не стала. Гуманная, бля…  Или просто хочется, чтобы он сам это сказал, без умелого женского пресса. – Папа маме никогда не говорил, что любит, при посторонних, но это и не нужно было. Все было в нём. Папа и есть любовь. Он приходил на остановку заранее, чтобы не опоздать и не пропустить автобус. Каждый день встречал её с работы. По утрам проверял, взяла ли зонтик, бросал в сумку бутерброды, застегивал сапоги и помогал надеть новую шубку. Для меня любовь не в словах. Она в сердце.

— А для меня… А у меня такого не было, Ник. Я обиженный мальчик, прячущий за улыбкой высохшие слёзы. Поэтому у меня нет смысла спрашивать, что есть для меня любовь. Я люблю друзей, потому что ни один из них меня не предал.  Люблю мать, потому что, несмотря на истерики, она сумела поднять меня на ноги. Люблю деда, который поверил и дал взаймы денег, чтобы пригнать из Владика первые праворульные иномарки, с которых всё началось. Люблю работу, потому что она меня с девятнадцати лет то ставит на колени, то позволяет кайфануть, но потом все равно ставит на колени. Люблю чистый дом, где нет шума. Люблю ходить к друзьям в гости, потому что там пахнет пирогами и за столом можно прищуриваться сколько угодно.