Книга Путь отмщения, страница 36 – Эрин Боумен

— И этот боров сейчас на седьмом небе от счастья, — заявляет отец, доедая последний кусок и похлопывая себя по животу. — У меня самая расчудесная ферма с самой распрекрасной хозяюшкой на всем Юго-Западе.

— Ты так говоришь, потому что объелся сладкого.

— И тем не менее это правда.

Я расплываюсь в улыбке:

— Сдаем рождения, па!

— Да уж, праздник удался на славу.

* * *

От резкого рывка голова скатывается к раненому плечу. Вспышка боли. Сквозь опущенные веки мир представляется красным сгустком, но нет сил открыть глаза. Братья Колтоны яростно спорят о чем-то, срываясь на крик.

Меня снова дергают, меняют положение тела.

Похоже, мы едем на лошади.

Я пытаюсь пробиться сквозь беспамятство, но меня опять утягивает на дно.

* * *

— Какая разница, почему это важно. Важно, и все, — говорит па.

Мы сидим перед растопленной печкой, зимний ветер за окном стучит ставнями.

— Повтори, что я сказал, — требует па.

— Эйб, — послушно говорю я, но мне хочется играть с куклой. Мне примерно пять с половиной, ма умерла полтора года назад, и кукла в люльке напоминает мне ее. Прикована к постели. Почти неподвижна. Кажется, что не дышит. Па всегда выставлял меня из комнаты, прежде чем удавалось что-нибудь разглядеть. Мне нужно присматривать за куклой. Чтобы ей было тепло и уютно.

— Эйб откуда? — не отстает па.

— Из Уикенберга.

— Из Уикенберга.

— Угу.

— Кэти, — строго одергивает отец. Он редко говорит со мной в таком тоне, и я понимаю, что провинилась. — Это не игра.

— Но кто такой Эйб? — ною я. — И что с тобой может случиться? Ты же не болеешь, как ма.

— Это неважно, пойми, суть не в этом. — Па подкладывает в печь еще одно полено. Деревяшка треска-стен, от огня летят искры. — Просто пообещай, что запомнишь: Эйб из Уикенберга. Если со мной что-то случится, ты отправишься к Эйбу в Уикенберг. Повтори еще раз.

— Эйб из Уикенберга, — повторяю я. — К Эйбу в Уикенберг.

— Хорошо, — говорит отец и кладет кочергу, — хорошо.

* * *

Мне жарко, ужасно жарко, все тело горит. Я укрыта одеялом, но каждый раз, когда пытаюсь его скинуть, кто-то меня останавливает.

— Жар спадет.

— Не знаю, Джесси.

— Это просто шок.

— Ей нужен доктор.

— И где мы здесь его возьмем? — спрашивает Джесси. — Вокруг и жилья-то нет.

— Нужно ехать дальше.

— В Финикс? — уточняет Джесси.

— Ага, — соглашается Билл. — В Финикс.

— И тащить туда Ната с такой лихорадкой? Нужно подождать, пока жар спадет.

— Я почти уверен, что ее зовут не Нат.

— Заткнись, Билл. Как еще мне ее называть?

— А если жар не спадет? Что тогда будем делать?

— Погоди минуту, — велит Джесси. — Я думаю.

* * *

Одеяло натянуто до самого подбородка — жесткое, колючее. Горло изнутри как будто раздирает шипами мескитового дерева, я с трудом могу дышать. Па говорит, это просто сильная простуда, но я-то знаю, что умереть можно от любой болячки, особенно если не лечиться.

Наступил март, через три месяца мне стукнет восемнадцать, а я не встаю с постели уже несколько недель. Не знаю, где я подхватила эту заразу. Но хуже незнания полная беспомощность. Несамостоятельность.

— Я еду за доктором, — объявляет па.

— Само пройдет.

— Нет. У тебя сыпь. Красные пятна. Это скарлатина.

Я кашляю и дрожу, стуча зубами. Меня знобит и одновременно кидает в жар, я устала, но больше не могу лежать.