Книга Devil ex machina, страница 324 – Марьяна Куприянова

То, какими темпами Фаина шла на поправку, должно было вызвать облегчение и радость, самоутверждение в своих профессиональных навыках, но вместе с тем рождало естественные подозрения. Так просто не бывает. Ее привезли сюда две недели назад на грани жизни и смерти, отощавшую, будто давно ничего не евшую, измученную, белую, как бумага, с температурой ниже положенной человеку, с сердцебиением больше ста ударов в минуту, и ее зрачки не реагировали не свет медицинского фонарика.

До этого момента все шло логично, укладывалось в рамки понимания и его врачебного опыта. Но что эта девица вытворила потом! Вместо того, чтобы оставаться без сознания, что было бы понятно, а затем, не выходя из комы, тихо отойти в мир иной, что было наиболее вероятно в ее тяжелом состоянии, она вдруг взяла и очнулась. Мало того, в первые минуты после пробуждения она уже сидела в постели, а не лежала овощем, разговаривала в полный голос, имея силы временами даже повысить тон, и смотрела на всех осмысленным взглядом. Будто бы не валялась в отключке чуть больше недели, а просто легла поспать ненадолго. И сейчас проснулась, недовольная тем, что ее перенесли в другое место и не рассказывают, почему.

Далее. Ее томография и ЭЭГ не выявили отклонений, что делало факт амнезии странным и подозрительным. В чисто физическом аспекте ее мозг был в порядке, что являлось колоссальным везением после тяжелой диабетической комы. Нет, даже не везением, а чем-то маловероятным в реальном мире. Врач нахмурился, надел очки и просмотрел бумаги еще раз, пытаясь разобраться, что беспокоит его больше всего в этой пациентке.

Разумеется, необъяснимая потеря памяти, которой быть не должно, если верить анализам. А он им верил. Но и не считал, что Фаина притворяется – на своем веку он повидал много имитаторов. Девушка не лгала. Но уж больно странная у нее была амнезия: она вспоминала знакомых людей, как только видела их перед собой и начинала общаться. В течение минуты до нее доходило, что этого человека она точно знает. То же самое было и с некоторыми событиями, но лишь некоторыми из них.

Фаина могла вспомнить что-то из прошлого, если ей долго и подробно об этом рассказывать. Однако на какие-то темы в ее голове словно поставили запрет, и сколько бы она ни старалась напрячь память, сколько бы деталей ни получила, все без толку. Как будто на напечатанный текст капнули хлоркой в нескольких местах, и там, где раньше были четкие черные буквы, отныне – белые пятна, навсегда разъевшие бумагу.

Именно такое впечатление сложилось у врача после того, как он стал свидетелем нескольких встреч пациентки с родными и друзьями. Наведываясь к ней, они изо всех сил старались восстановить ее воспоминания, наперебой вопрошая, а помнит ли она вот это, а помнит ли это, и пятое, и десятое. Хотя в большинстве случаев именно им приходилось отвечать на ее уточняющие вопросы, и, надо отдать должное, они делали это весьма подробно, пускаясь в пространные изъяснения.

Врач запретил близким нагружать Фаину информацией и вообще подолгу утомлять ее разговорами, но не мог находиться в палате постоянно и следить за соблюдением запретов. Он был почти уверен, что его условия злостно нарушаются, но решил оставить это на чужой совести, единственный раз обозначив все риски. Отчасти он понимал этих людей – они были слишком взбудоражены тем, что пациентка непрогнозируемо пришла в себя, им хотелось все время находиться рядом с нею, иметь возможность в любой момент убедиться, что она жива и в сознании.