Книга Горбовский, страница 165 – Марьяна Куприянова

— Почему ты молчишь, Гай? Почему ты не отвечаешь на мой вопрос? Разве это так сложно? Скажи, разве сложно? Просто ответить, почему. Что тебя натолкнуло? Мы были плохими коллегами для тебя? Ты нас не любил? Ты не любил НИИ? Свою работу? Свое дело? Я был тебе плохим другом, Гай? Зачем ты предал нас, Гай? – Гордеева уже было не остановить, и никто не пытался этого сделать. Все понимали, что если он сейчас не выговорится, то натворит дел похуже. – Как мне поверить во всё это, Гай? У меня нет сил поверить!!! Зачем ты все это сделал? Я думал, мы были как семья. Я думал, ты искренен со всеми нами. Я думал, что ты, как и я, обожаешь это место и этих людей. Я думал, что я хорошо тебя знаю. Ты хоть представляешь, что мы все сейчас чувствуем?.. Ты все уничтожил.

— Я люблю вас, и я никогда не стремился причинить вам столько боли…

— А к чему ты стремился, Слава? Неужели они просто купили тебя? Неужели деньги – это и есть камень преткновения, на который ты нас всех променял? Всего лишь деньги. Какие-то проклятые деньги, черт бы их взял! Неужели ты согласился лишиться всего этого за бумажки? Они принесли тебе много счастья, Слава? – в этот момент на лицо Гордеева было страшно смотреть. – Как я ошибался в тебе, дружище. Как я ошибался! В жизни я так не ошибался, как на твой счет.

Марина поймала себя на том, что стоит, закрыв рот обеими руками. Все время, пока Гордеев высказывался, она находилась будто в трансе. Примечательно, что кроме Александра Даниловича, который дольше всех не мог поверить в правду, больше никто ничего не говорил. Когда Спицына пришла в НИИ, она восхищалась работающими здесь людьми. Разве могла она представить себе подобное? Никто не мог. НИИ – большой и дружный дом. Но даже в самый большой и в самый дружный дом иногда попадает плесень.

— Ты продался, Слава, – выдохшись, произнес Гордеев, глядя вникуда. – Ты лишил меня самого лучшего в мире друга. Я не хочу тебя видеть. Ты умер для меня. Предатель.

Договорив, он бессильно рухнул на стоящий, по счастью, рядом стул. И тогда подал голос Горбовский:

— Вячеслав Кириллович, я предлагаю Вам немедленно написать заявление по собственному желанию и в ближайшие сроки эвакуироваться с семьей на север, подальше отсюда. Я думаю, Вы и Ваши московские коллеги уже в курсе, что М-17 скоро будет здесь. В это тяжелое время мы не собираемся подрывать командный дух всего НИИ из-за Вашего предательства. Лично я не хочу, чтобы все ощущали себя точно так же, как мы, иначе никто просто не сможет работать. Поэтому я принял решение никому не рассказывать об этом, пока вирус не будет побежден. Всем и так сейчас тяжело. Такие известия будут лишними.

Пораженный добродушием Льва, Гаев сказал:

— Я последую твоему совету. Ты великий человек, Лев Семенович. Всегда им был. Вы все – отличные ребята. Я не имел права работать рядом с вами. Не вижу смысла просить прощения, так как знаю вас хорошо – не простите. Не думайте только, что я бесчувственная мразь. Мне очень больно. Мне очень жаль. Я люблю вас и дорожу временем, что был вместе с вами. Мне тяжело уходить, но я сам поставил себя и вас в такое положение. Я заигрался… Я говорю это все не ради сочувствия и жалости. Просто мы больше никогда с вами не увидимся. Никогда.

Он сказал это с такой неподдельной горечью, что Спицына вновь ощутила резь в глазах. Она чувствовала себя так, словно долгие годы работала здесь вместе с ними. Ей было так жаль Гаева сейчас, и так жаль, что такой чудесный теплый коллектив, каковым он был, когда она только пришла сюда, дал трещину. Ни одна ссора с отцом не заставляла Марину испытывать столько ужаса и боли, как это разоблачение. Все ненавидели и одновременно все еще любили Гаева. Даже предательство не могло зачеркнуть той привязанности, что все они к нему испытывали.