Книга Горбовский, страница 114 – Марьяна Куприянова

Но сколько бы я ни старался, а обмануть память у меня все же не вышло. Через три года после того, как Алены и Кирилла не стало, я чуть было не сдался. Три года мне удавалось настолько изматывать себя, чтобы как можно реже вспоминать об их смерти. Но собственные усилия вдруг показались мне такими жалкими… Я был как щенок, которого выбросили посреди моря, а он надеется доплыть до берега и выжить. Как же мне стало жаль себя и свою никчемную, бессмысленную жизнь. Такая волна накатила… даже не знаю, чего. Но это было страшно. И это было нереально пережить в здравом уме. Я понял, что три года обманывал себя. Я не сумею их забыть, не смогу научиться жить, никогда уже не буду счастлив. Я так измучился, я… отчаялся.

Горбовский умолк, покачал головой, сконцентрировав взгляд где-то на стене и глядя в свое прошлое невидящими глазами. Он не заметил, что Марина плачет, стараясь, чтобы он не увидел ее слез.

— Я решил покончить с собой, – произнес он так, словно решил сделать это прямо сейчас, а не много лет назад, и Марина испугалась решительности в его голосе, но Горбовский продолжил. – Планировал выстрелить себе прямо в висок, и дело с концом. Не эстетично, зато надежно. Приобрел пистолет. Не стану подробно рассказывать тебе, как я провел тот день, какие мысли блуждали в моей голове… Я думал, что свихнулся окончательно. Приходилось вести себя, как обычно, чтобы не вызвать ни у кого подозрений в своих намерениях.

Вечером, на съемной квартире, я не стал терять времени. Решимость моя в течение дня никуда не делась, только утвердилась окончательно. Я сел за стол, держа пистолет в руках, и понял, что три года мечтал об этом мгновении. И я не стал тянуть, сразу же взвел курок. Не помню, почему, и сколько бы себя ни спрашивал, не могу понять, отчего я направил пистолет не к виску, а под подбородок. Тогда мне казалось, какая разница – все равно в голову. Но это спасло мне жизнь. Не прошло и двух секунд, как я спустил курок. Но за миг до этого моя рука дёрнулась, будто ее кто-то толкнул. Пуля прошла почти по касательной с шеей и опалила ее сгорающими газами выстрела. Не знаю, отчего так случилось, но точно не от страха. Бывает, перед тем, как уснуть, вздрогнет рука или нога – мышцы сокращаются. Вот, это было нечто подобное. Я отшвырнул пистолет от себя и обеими руками схватился за шею. Естественно, после этого мне было не до суицида – пришлось оказывать себе первую помощь. Всю ночь я думал, почему мне не позволили покончить с собой. Уверен, мне просто не позволили этого сделать. И я даже не хочу думать, кто именно. Я понял: умереть мне не дадут, и больше не предпринимал попыток суицида. Хотя хотелось часто.

Горбовский замолчал и только теперь посмотрел на Марину. Она тут же зарыдала в голос, уже не сдерживаясь.

— Ох, дорогая… – Лев прижал к себе дрожащее и всхлипывающее женское тельце. – Ну что ты. Ведь это было так давно.

— Лёва, Лёва… – Марина содрогалась от волны ужаса и жалости, захлестнувшей ее. – Лёва, мой бедный Лёва…

Пришлось успокаивать ее несколько минут, уговаривая и гладя по спине. Марина отстранилась ото Льва, посмотрела ему в глаза строго и прямо, словно только что ее посетила такая необычайная мысль, что удерживать ее в себе было просто невозможно.

— Как ты мог, Лев, как ты мог? А если бы твоя рука не дрогнула? Я вообще не могу в это поверить, не могу. Ты – идеал силы духа в моих глазах. Ты, человек со стальным характером, привыкший подминать жизнь под себя… я отказываюсь верить! Горбовский, гроза и страх студентов, самый талантливый ученый, которого я знаю, самый непреклонный человек… Даже когда я ненавидела тебя, я восхищалась тобой как вирусологом! Восхищалась твоим интеллектом, твоими знаниями. Я читала твой дневник наблюдений, из архива, одиннадцатилетней давности, и это чувство лишь возрастало. Да, я не переносила тебя, как и многие, однако не слепо. Презрение к человеку, но – светлые чувства к специалисту. А после того случая, когда ты единственный пошел спасать меня… Ты не знаешь, что я ощущала, стоя у той двери, в тупике. Я была на 200% уверена, что это КОНЕЦ, понимаешь? А после, когда мы вместе выносили пса в твоем халате, и когда обнаружили Гектора, и особенно – когда отмывали помещение от крови, я… испытывала такой переворот в сознании, находясь рядом с тобой! Я увидела, каким ты можешь быть. Точнее, какой ты есть на самом деле. Мне открылась твоя истинная суть, которая заслуживает всяческого уважения, даже поклонения, восхищения. Я тогда яснее ясного поняла, почему Гордеев без устали повторял мне, что ты – хороший человек, несмотря на твое поведение, характер, привычки, манеры. Ты стал моим героем. Я готова была броситься тебе в ноги и умолять о приказах.