Книга Constanta, страница 150 – Марьяна Куприянова

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, – Катя включила дурочку, и, нужно заметить, очень естественно это у нее получилось.

— Все ты понимаешь. Не прикидывайся. Браслет мой Лене отдала, речь приготовила, про родинку рассказала, чтобы убедительней выглядело. Только твоя ложь, бесконечная ложь, она вечно, как последнее дерьмо, всплывает, – скривившись, говорил Костя, и теперь уже мне пришлось его успокаивать.

На лице женщины явственно проступила печать разоблачения. Было понятно, что Костя попал в самую точку.

— Ну и гадюка…

— От гадюки слышу.

— Я не о Вас, – сказала я, чем несказанно ошеломила и Костю, и его жену. – Я про старосту. Ладно Вы, но ей-то какая выгода? Она ведь все равно бы не получила желаемого.

— Какая выгода? – переспросил Костя, сложив руки на груди. – Да она ненавидит тебя. Ей единственная выгода – тебе напакостить любым способом.

— Извините, что прерываю, – раздалось из конца коридора, и мы все отвлеклись, чтобы встретиться глазами с молодым врачом. – Не могли бы родители мальчика пройти со мной?

— Я возьму свою дочь.

— Нет. Не положено. Только родители. Девочку оставьте с сестрой.

Катя взглянула на меня по-звериному, но Костя сказал ей властно:

— Идем. Пусть Алена останется здесь. Яна ей ничего не сделает, я клянусь.

Жена колебалась, стиснув зубы и глядя исподлобья то на меня, то на доктора, пока тот не повторил своей просьбы приказным тоном.

— Не подходи к ней и не разговаривай с ней, – строго наказала Катя своей дочери и ушла вместе с Костей в кабинет.

Я села на кушетку рядом с девочкой, но та отодвинулась от меня подальше, как от заразной. Да уж. Веселенькая у меня жизнь.

Дети. Цветы жизни. Крохотные фарфоровые фигурки, подобные человеку, с хрустальным голоском, нуждающиеся в постоянной заботе и любви родителей. Несмотря на мою жестокость, я никогда не считала детей чем-то мерзким, гадким, недостойным. Наоборот. Дети – это волшебство, которое может и должно произойти с каждым. Дети – это хрупкие создания, которым нужна полная семья с теплыми отношениями между папой и мамой. Костина дочь была именно такой.

Слушаясь завета матери, Алена не проронила ни звука в моем присутствии, зато всю меня обсмотрела с ног до головы. А когда ловила на себе мой взгляд – отворачивалась. Я понимала ее. Кто я такая? Девочка, из-за которой плачет ее мама – святое и самое доброе создание для нее?

Я сидела на другом краю кушетки, скрестив руки и ноги, откинув голову и не отрывая взгляд от бледно-голубой стены. Так было в течение долгих десяти минут. Потом вышли супруги. Катя в слезах, Костя – в шоке. Ничего не стесняясь, он подошел ко мне с таким видом, будто его жизнь рушится (будто?), и я, не раздумывая, протянула ему свою руку, встала и обняла. Принимая эту поддержку, он крепко прижался в ответ, глубоко выдохнув в мои распущенные волосы.

Даже не знаю, какими глазами на это смотрела Катя. Ее словно больше не было здесь, она теперь не имела никакого веса. Если она ничего не значит для Кости, то и для меня она теперь пустое место. Костя увел меня к окну, подальше от озлобленного взгляда жены, которая слала нам в спину шепот проклятий.

— Что сказал врач?

— Все подтвердилось. И все… очень плохо. Это киста. Я ничего в этом не смыслю, но у него сильное воспаление, все может кончиться летально. Черт подери! – он замахнулся и вмазал кулаком по подоконнику – тот чудом не дал трещины. – Это все я виноват.