Книга Коллектор, страница 95 – Ульяна Соболева

Я уже хотела сделать шаг назад, как вдруг… сердце сорвалось в бездну. В окне, за полупрозрачной занавеской — девочка. Кудряшки. Платье с цветами. Анита.

Моя.

Стоит, держась за подоконник. Глядит куда-то вглубь двора. Живая. Целая. Рядом.

Меня вырывает наизнанку.

Я подбегаю к калитке и стучу так, будто хочу снести её с петель. Кулаки отбиваются в кровь, но я не чувствую боли. Только страх, только отчаяние.

— Откройте! Прошу… пожалуйста!.. Я мать… Я её мать!

За железной дверью кто-то движется. Потом долгий скрежет.

Открывает женщина — пожилая, сухая, с глазами, как лёд. Она не удивлена. Она меня уже знала. Или ждала.

— Ты кто?

— Я… — язык заплетается, сердце глухое, как камень в груди, — Вера. Я мать Аниты. Я приехала, чтобы…

— Мать? — она смотрит сквозь меня. — Где ты была все эти годы, мать?

Сзади подходит мужчина — высокий, с бородой, в традиционном костюме.

— Закрой калитку, тётка. Пусть катится туда, откуда пришла.

— Я хочу поговорить. Только увидеть… — я хватаюсь за край ворот, будто если они закроются, я умру на этом пороге.

— Ты тоже хочешь её разрушить? — женщина смотрит, как на пыль под ногами. — Один уже сломал. Не хватало второй.

— Я не такая. Я не он. Я… не знала, где она. Я… искала. Я жила только этим.

— Мы видели, как ты «жила». Молчи. Если бы не Мадина — девочка была бы совсем другой.

Я падаю на колени. Глупо. Унизительно. Но мне плевать. Всё плевать.

— Пожалуйста… Пожалуйста, дайте мне её увидеть. Минуту. Я не заберу. Я не скажу ей ничего страшного. Просто… я прошу. Как женщина. Как мать.

Женщина долго смотрит. Потом поворачивается и уходит вглубь двора. Я стою, с коленями в пыли, с лицом в слезах. Проходит вечность. И вот — дверь чуть приоткрывается. Тёмный коридор. Свет вдалеке. И маленький силуэт.

Анита.

Она идёт несмело, будто в игру играет. Останавливается за порогом.

Я подхожу ближе. Сердце хрипит в груди, будто захлебнулось.

— Анечка… зайка… это я… мама…

Она смотрит. Долго. Молча.

Потом поворачивается к женщине и спрашивает тихо:

— Тётя, а эта кто?

Ее уводят, она даже не оборачивается. Хочу крикнуть «доченька!», но молчу…молчу. Как будто рот зашили.

Стою у ворот, как выброшенная собака. Сердце уже не болит — оно просто хрипит где-то под рёбрами, сжавшись в ком. Руки трясутся. Ноги ватные. А внутри… пустота. Та самая, от которой не кричишь, не падаешь — а просто перестаёшь быть.

Из дома выходит она. Женщина. Та, что раньше смотрела на меня с презрением, теперь смотрит с усталостью. Глубокой, прожитой, вытертой годами, как старое покрывало на диване. Я не знаю её имени. Но она знает моё. Она знает всё.

— Она не вспоминает его, — говорит она ровно, будто констатирует погоду. — И тебя не знает. Здесь у неё всё: школа, порядок, еда по расписанию. Чистая голова. Мы не говорим ей о прошлом. Мы не рвём ей душу.

Я сглатываю. Я не могу смотреть в глаза. Но всё равно смотрю.

— Я не заберу её… — шепчу. — Я просто… хотела знать, жива ли она. Всё. Только это.

Она качает головой. Губы дрожат, но взгляд — жёсткий, как нож.

— Она не только жива. Ей лучше, чем было бы с ним. Он… — женщина замолкает, потом продолжает тише: — Он дикий. Бешеный. Я всегда боялась за Мадину. Он сломал её. Как куклу. А она ехала к нему, в дождь, как птичка с подрезанными крыльями… А ты… — глаза женщины становятся острыми, — Ты — мать? Поздно. Поздно приходить, когда девочка уже научилась спать без слёз.