Книга Коллектор, страница 92 – Ульяна Соболева

Они ждали. Выжидали. Суки с лицами добропорядочных. Ждали, пока я оступлюсь. Пока я останусь один — и стану уязвимым. А потом, пока я обжигался об похоронный костёр, пока я терял рассудок от того, что не уберёг, — они молча увезли её. Аниту. Без слова. Без прощания. Без даже сраного взгляда. Идиот…Я позволил себе тогда опуститься. Нажрался как свинья… спал у Веры.

Я проснулся утром. Только звонок в пустоту. Номер няни — отключён. Тёща — вне зоны. Двоюродный козёл, который клялся, что «всегда рядом» — блок. Тишина. Холодная. С липким привкусом предательства. Они забрали её. Моё единственное. Моё последнее.

Они думают, что спасают. Считают, что прячут её от чудовища. Что я опасен. Что мне нельзя доверить ребёнка. Считают, что у девочки будет жизнь без страха, без крика, без меня. Они решили, что имеют право.

Я сижу на полу. Прямо на холодном ламинате, среди идеального, стерильного, дорого вылизанного дома. Спина ноет, плечо стреляет от старой раны, но я не двигаюсь. В руках — её игрушка. Маленький плюшевый медведь, с погрызенным ухом и вшитым бантом. Пахнет клубникой. Не той, из магазина, химозной — а той, из детства. Из мультиков. Из сказок, которые ей больше никто не расскажет.

Этот мишка воняет счастьем, которого больше нет.

Она с ним спала. Обнимала. Целовала в лоб перед сном. Он падал с кровати ночью, а я возвращал его в её объятия. А теперь… теперь и его нет. Он остался. А она — нет.

И всё, что у меня есть — мёртвая жена, пустая комната, и тишина, такая вязкая, что можно повеситься на ней. Я снова один. Опять. Всегда. Сколько ещё? Сколько ещё можно что-то терять, если, казалось, уже всё вырвали с мясом?

Я пришёл к ней. Не потому что хотел. А потому что больше не было, куда идти. Всё остальное сгорело. Дом, где недавно бегала Анита, теперь пропитан запахом смерти и женской парфюмерии, которая больше никогда не сядет ей на кожу. Там мрак. Там холод. Там — всё, чего я больше не вынесу. А здесь… здесь она. Вера. Начало моего конца.

Я стою перед её дверью. Не стучу. Просто открываю. Она не закрылась. Ждала. Я это чувствовал кожей. Я вошёл — и сразу увидел: глаза опущены, руки дрожат, но она не делает ни шага назад. Не убегает. И это — самое страшное. Потому что если бы убежала — я бы мог ненавидеть. А так — стоит. Молчит. И эта её тишина орёт громче, чем все мои крики.

Она стоит на пороге. Вера. Глаза опущены. Волосы чуть растрёпаны. Вид её будто бы — тихий. Сломанный. Но я вижу сквозь. Она не знает, как держаться. Не знает, зачем пришла. Думает — поддержать? Пожалеть? Или просто убедиться, что я действительно на дне?

Да хера с два тебе больно, девочка. Не ври себе. Не делай лицо скорби. Радость твоя внутри пляшет, я же чувствую. Ты не знала только одного — что дочери больше нет. И не у тебя, и, сука, не у меня. Всё. Конец. Круг замкнулся.

Саидовы сработали быстро. Как звери. Без визгов, без пыли, без следов. Я бы на уши поднял весь город, но на них и это не действует. Они покруче меня. Старые кланы, старые связи. Ребёнка спрятали — будто закопали. Я знаю, где искать, но не знаю, кого убивать. А пока не знаю — я не двигаюсь. Потому что с пустыми руками к этому зверинцу не подходишь. Даже мне.

Я сажусь прямо на пол. У её двери. На её глазах. Как раненый пёс. Спина скользит по стене, сердце гремит в груди, как железо в бочке. Я не могу дышать. Не могу смотреть. Не могу кричать. Только говорю — тихо, но так, чтобы каждое слово легло ей под кожу: