Книга Коллектор, страница 98 – Ульяна Соболева

Я записываюсь. Тайно. Пальцы дрожат, когда вбиваю номер. Женщина на том конце говорит ровно, спокойно. «Подтверждаем. Приходите с паспортом. Натощак». У неё такой голос, как будто это маникюр, а не точка невозврата.

Ночью я лежу на полу, в тишине, и держу живот. Тёплый, чуть напряжённый. И уговариваю себя. Это не ребёнок. Это ошибка. Это не время.

Я слышу свои слова — как заклинание. Повторяю снова и снова, потому что если остановлюсь, то взвою. Потому что если признать, что это… кто-то — я не смогу. Никогда.

Он бы не понял. Он бы не дал. Он бы вырвал из меня право даже думать.

Но это моё тело. Моя боль. Мой выбор. Я устала. Я сломана. И у меня нет сил снова быть матерью, снова надеяться, снова бояться потерять.

Я не знаю, что будет потом. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Чтобы тишина внутри вернулась. Пусть даже мёртвая. Пусть даже полая. Главное — без новой жизни, которую я не смогу спасти.

Я сидела на краю кушетки, босыми ступнями касаясь холодного кафеля. Медицинская карта лежала на коленях, пальцы вцепились в неё так, будто могли отогнать реальность. Внутри всё дрожало — не от страха, нет. От пустоты, которая собиралась распухнуть во мне новой болью. Я смотрела на белую стену перед собой, словно на белый флаг. Сдаюсь. Я сдаюсь, Господи. Только отпусти меня. Дай тишину.

Щелчок замка разорвал воздух, как выстрел.

Я даже не успела поднять голову, как дверь распахнулась. Без стука. Без предупреждения. Без права.

Он вошёл — не человек, не мужчина — буря. Гроза. Чертов ураган, рвущий всё на своём пути. Чёрная рубашка. Чёрные глаза. Лицо — камень, резкий, дикий, как нож. Он шёл, не моргая, не глядя ни на кого, пока не остановился прямо передо мной.

И тогда я поняла — кто-то из охраны слил. Он знал.

Он ничего не сказал. Просто вцепился в мои плечи — резко, больно, но не до синяков — до того предела, где ещё можно дышать. Лицо близко, дыхание горячее и рваное. Я почувствовала, как его пальцы дрожат.

— Ты не уничтожишь… — прошипел он, сквозь зубы, так, что у меня всё внутри скукожилось. — Ты не уничтожишь то, что осталось от нас. Я тебе не дам.

Я вскинула на него глаза. Слёзы уже были там, предательские, солёные, неуправляемые.

— Это моё тело… — прошептала я, будто не узнавала свой голос. — Моя жизнь.

Он не ответил сразу. Только глядел. Глубоко, яростно, и — чёрт его дери — с мольбой.

В его зрачках было всё: ужас потерять, отчаяние от невозможности удержать, звериная любовь, не умеющая ни просить, ни отпускать. Его челюсть сжалась. Вены на шее набухли.

— Твоё? — Он усмехнулся, горько, зло. — Тогда почему всё, твое — убивает меня?

Я не знала, что сказать. Потому что он был прав. Потому что я тоже больше не знала, где заканчиваюсь я, и начинается он. Я хотела исчезнуть. Но теперь… теперь уже не могла.

Он наклонился ближе, прижав лоб к моему. Его голос стал ниже, почти шёпотом:

— Если хочешь уйти — уходи. Но не делай этого с ним… с ребенком. Не с тем, что осталось от нас.

Я сжала карту в руках так сильно, что ногти порвали край бумаги. Губы дрожали. Он был рядом, горячий, проклятый, любимый и ненавистный.

И я поняла: не сделаю. Я уже не могу. Потому что убить то, что от нас осталось, — это значит убить себя до конца.

Я смотрю на него — прямо, в упор, как будто в последний раз. Его глаза, всегда острые, цепкие, прожигающие до костей, теперь тусклые. Потушенные. Он стоит передо мной, как сожжённое здание, где стены ещё держатся, но внутри — один только уголь. И я говорю. Тихо. Без крика. Без угроз. Просто по-настоящему: