Книга Измена. Бывшая любовь мужа, страница 21 – Милана Лотос

Я закрыла глаза на секунду, сдаваясь, и кивнула.

— Хорошо. Согласна. Поехали к тебе. Ты прав, выбирать мне сейчас не из чего. Честно… я просто хочу принять душ и рухнуть во что-то, похожее на кровать, — я громко, без сил зевнула, прикрывая рот ладонью, и тут же смущенно пробормотала: — Извини.

— Устала, да? — спросил он, и в его голосе снова появились те теплые, бархатные нотки. — День, я смотрю, выдался не из легких. Рассказывай, Варюш. И тебе станет легче, и мне… ну, не веселее, но понятнее.

— Ты думаешь, история, которую я хочу рассказать, может быть забавной? — горько усмехнулась я.

— Нет. Вот вообще так не думаю. Скорее, она очень горькая и несправедливая. Но пока ты носишь ее в себе, как занозу, она отравляет тебя изнутри. А у тебя я знаю, душа светлая. Ты как Пеппи Длинный чулок — всегда с огоньком. И тот, кто посмел тебя обидеть, обязательно получит бумерангом по хребту… ну или между ног. Законы Вселенной еще никто не отменял.

— Я уже давно не Пеппи, — выдохнула я, но почувствовала, как в груди что-то оттаивает, а комок в горле понемногу рассасывается. — А насчет бумеранга… Хотелось бы, конечно, в это верить.

— Что этот мудак сделал тебе, Варюш? — его вопрос прозвучал так тихо, так по-дружески ласково, что мое хрупкое самообладание рухнуло в одно мгновение.

— У мужа… есть вторая семья, — слова вырывались с трудом, обжигая губы. — И как я сегодня поняла, уже очень давно. Он все это время скрывал от меня… скрывал свою любовницу, которую считает второй женой, и… и ребенка. Дочку… — голос сорвался на высокой, истерической ноте, и я резко замолчала, лихорадочно пытаясь найти в сумочке пачку салфеток.

Но салфеток не было.

А слезы текли ручьем, горячие, соленые, заливая лицо и застилая глаза густой пеленой. Я уже почти ничего не видела, лишь смутно понимала, что машина плавно затормозила и встала на обочине. Потом чьи-то большие, теплые руки осторожно вытерли мои слезы, аккуратно, почти по-детски, высморкали меня. И затем меня мягко притянули к широкой, твердой груди, прижали и начали медленно покачивать, как маленького, испуганного ребенка.

— Ну-ну, тише, малыш. Тише. Все наладится, все образуется, — его голос был глухим, утробным, таким спокойным и надежным. — Хотя знаешь что? Не надо тише. Давай громко! Что есть сил! Можешь кричать, ругаться, обматерить всех, кого хочешь. Давай, не стесняйся, я все вынесу. Только не молчи, Варюш! — он сказал это чуть громче, и в его словах была не злость, а какая-то отчаянная поддержка. — Не копи в себе эту гадость. У тебя же ребенок под сердцем. Он все чувствует. Маме плохо — и ему тоже несладко.

Он продолжал говорить — ласковые, успокаивающие слова, которые не имели особого смысла, но были нужны как воздух. Он укачивал меня и вытирал новые слезы, и в этой простой, почти отеческой заботе было столько тепла и участия, что боль понемногу начала отступать, уступая место истощению.

И горькая ирония жизни заключалась в том, что в этот самый тяжелый момент меня поддерживал неродной отец, запуганный и сломленный, не мать, для которой я была лишь разменной монетой, и, уж конечно, не муж, когда-то клявшийся в вечной любви. Меня спасал Вардан — человек, долгие годы бывший для меня просто знакомым из прошлого, почти чужаком.