Книга Измена. Я лучше чем она, страница 50 – Хелен Кир

Она что все это съест? С удивлением разглядываю подругу. Вроде худая такая же, а живот просто огромный. Глаза голодные, вон как сверкают, пока гигантский набор еды перечисляет. Может у нее двойня?

— Тоже самое, — машинально отвечаю, только бы официант скорее ушел. — Вера, ты же не любила детей. Говорила, что это не твое.

На самом деле она так вещала. Хотя женщины! Что с них взять.

— Я? Когда это было-то?

— Год назад.

— Так передумала. Кстати, ты крестный.

А вот это новость. Из меня наставник никакой. В своей бы жизни разобраться. Тем более дети предполагают мягкотелость, а мне никак нельзя. Да и человек я так себе. Что от меня «ребёнки» хорошего увидят?

— Рехнулась?

— Я? У меня никого нет. Забыл? Мне кого брать? Я одна как перст. Не выделывайся, олигарх. Я тебе тут не одна из твоих жоп натянутых. Пойдешь как миленький, — молчу пока. Не расстраивать же сразу беременную женщину. — Давидик, — меняет тактику хитрая зараза, — родненький, ты ж мой дружочек. Ну, Давидик!

Гребаная Бахметьева. Так жалобно смотрит, что под ребрами тянет. Не могу отказать ей. Гнусь, как металл из печки только что извлеченный. Помню заболела, сколько я ей цитрусов перетаскал, лекарства носил. Следил, чтобы жрала вовремя. Правда, когда ей бульон из непотрошеной курицы сварил, встала и размахала будь здоров, а потом опять свалилась.

— Хрен с тобой, Бахметьева. Сразу говорю, крестный отец из меня, что из говна пуля.

Смеется зараза. Так заразительно, что подхватываю. Нет, смеются леди. Верка громко ржет. Никогда не стеснялась проявлять эмоции. Наверное, за это и полюбил ее. За искренность. За то, что как ляпнет что-то, мало не покажется.

— Посмотрим. О, еда. Ты ешь. Тут знаешь как вкусно. Меня мой тигрище в общепит не пускает, а я тайком катаюсь. Нечасто правда. Ну, Дав, — жалобно смотрит, вытирая рот салфеткой, — задолбалась правильную еду жрать. Как коза овощи на гриле ем, рыбу на пару. Бр-р-р. Труби, как у тебя дела?

Она в курсе моей ситуации. Не все, конечно, рассказывал. Так в целом картину обрисовывал и то не всегда, но знает Бахметьева достаточно. Святым долгом почитает отследить счастлив ли я или нет.

— Нечего особо. Я развод Дине дал, Вер.

Бахметьева бросает приборы. Они жалобно звякают о тарелку. Веркины глаза наливаются слезами. Недоуменно смотрю и перестаю жевать. Надеюсь, это беременность так на нее действует.

— Дурак.

— Почему?

— Дава, ты правда притворяешься? Не понимаешь?

— Вер!

— Вдвойне дурак. Ты ее любишь, — тычет пальцем в соусе в мою рубашку, — я знаю твою историю, Барский. Сядь и подумай. Кто и когда тебя настолько цеплял? Ты специально отпираешься от чувств, что ли? Почему? Чего ты боишься?

Верка тихо плачет, а мне физически плохо. Я никогда не видел ее такой расстроенной. Даже когда она вытаскивала меня в бессознательном состоянии из кампаний, когда блевал всю ночь, выворачиваясь наизнанку, а утром почти сдыхал.

Однажды чуть до больницы не дошло. Бахметьева скорбно поджимала губы скобочкой и прочила мне подзаборную жизнь при родителях олигархах. Хотя позволял себе такие выходки редко, но Верка как по волшебству оказывалась рядом. Рот Куриная Жопка мне, блядь, снился в пьяных кошмарах по молодости. И ее такие же слезы тоже снились.

— Дело в том, что вначале она не цепляла меня вообще. Знаешь же. Досада сплошная.