Книга Измена. Я лучше чем она, страница 47 – Хелен Кир

— Да, мам, — принимаю звонок.

— Немедленно. Сию секунду ко мне. Быстро! — чеканит ледяным голосом.

Ясно. Не успела переночевать в новом жилище, как мать узнала, что я ушла от Барского.

Мне понятна ее ярость. Мать не любит, когда что-то идет не по плану. Она четко структурированная женщина, маниакально нацеленная на результат. Развернетесь хляби небесные, но Аделина Доронина цели достигнет в любом случае. Плохо, что не знает, что только не теперь.

— Я планировала приехать вечером.

— Сию секунду. Нам есть что обсудить, дрянь ты такая. Сволочь неблагодарная.

— Мам, прекрати. Где папа?

— Папа? — неестественный смешок рвет перепонку. — В больнице. С сердечным приступом.

— Поеду к нему.

— Немедленно ко мне. Я сказала!

Мгновенно закипаю. Мне сколько лет? Три? Два? Кажется больше. Какого рожна? Отнимаю трубку от уха. Упираюсь рукой в край стола и пытаюсь отдышаться, чтобы не наговорить гадостей. Пусть хоть какая, но она мать, я не могу позволить себе гору ненормативной лексики в ее адрес. Но черт побери, как же хочется.

Спокойно. Я все равно собиралась. Парой часов раньше или позже без разницы. Значит отделаюсь раньше, чем планировала. Зато потом свобода. Не буду никому и ничего должна.

— Хорошо. Приеду.

Мать отключается, даже не попрощавшись. Фыркаю, качаю головой. Нужно как-то собраться, ведь скандал предстоит знатный. Освежаю лицо, натягиваю одежду. Сумка, телефон, ключи. Вроде бы все взяла. Вызываю такси и дождавшись, ныряю в салон.

Листаю телефонную книгу. От Барского ни слова. Да разве должно что-то прийти? Нет, конечно. Выбираю его контакт и удаляю. Ни звонить, ни говорить больше с ним не хочу и не буду. То, что он сделал… Люди так не поступают.

— Давид, больше ко мне не прикасайся.

— А то что?

— Не знаю. Только помни, что еще один шаг ко мне и ты пожалеешь.

С меня стекает грязь. Одежда порвана, волосы растрепаны. Белья нет. Я грязная. Грязная и нагло безжалостно использована.

— Приведи себя в порядок.

— Не хочу. Ты животное, Давид. Брал, насиловал, унижал. Есть в тебе что человеческое?

— Поэтому текла каждый раз? Потому что я животное?

— Я хочу, чтобы ты знал. Если я любила тебя, то теперь нет. Барский, ты уничтожил все, понимаешь?

— Иди, Дин, — устало машет рукой. — Завтра поговорим.

Никакого завтра у нас не случилось.

Дверь когда-то родного дома открыта. Мать сидит в кресле с видом человека, у которого рухнул весь мир. Подпирает виски и болезненно морщится. Подхожу ближе, присаживаюсь на стул. Нечаянно скребу тяжелой ножкой по натертому полу. Мать возмущенно вскидывает брови, очень выразительно и без слов указывает на оплошность. Забыла. Не трогать, не царапать, не бить.

— Мам, давай без истерик.

— Что?

Видит Бог, я хочу по-хорошему. Не с пустыми же словами пришла. Хочу предложить вернуть прошлую команду, что работала на отца. Я сама готова говорить с каждым. Это единственный путь, где можно встать на ноги и занять прежнее положение. Всего-то нужно людям дать нормальные условия, лучше, чем были. Ничего страшного нет в том, чтобы признать неправоту.

Но мать видимо считает иначе.

— Не кричи, пожалуйста. Давай спокойно.

— Не кричать? Хорошо, — хруст суставов сводит зубы. Она продолжает заламывать пальцы. Абстрагируюсь как могу. — Когда поедешь домой?