Книга Малера, страница 23 – Хелен Кир

— Матве-е-е-й, давай все будет как прежде!

Он резко ссаживает меня с коленей и отодвигается. Злой, взъерошенный, мечущийся. Он так возмущенно смотрит на меня, что надежды разбиваются вхлам. Хватается руками за подлокотники и наклоняется вперед. Яркая синь режет мое сознание надвигающимся штормом.

— Нет!

— Да почему? — туплю нещадно, но бессознательно пытаюсь отодвинуть наш конец.

— Ты… блядь… Как можно так тупорылить? — взрывается он — Ты слепая? Я хочу тебя! Теперь я тебя хочу! Сейчас! Ты же не дура, все сечешь! И Макса твоего отпиздил уже! Подумай за что на самом деле!

Произнесенный запрет сбивает меня с ног, валит на траву. Кружка падает и разливается чай, обжигает мне ноги. А я не чувствую. Я сейчас ничего не чувствую. На моей коже ярким клеймом горят его слова. Жаркие, преступные, пекущие. Мое горло пересыхает. Язык за одно мгновение становится опухшим и шершавым. Я словно отекаю, внутри становлюсь просто недоделанным желе. Он сказал…

— Лер, прости. Я… мне тоже нелегко. И я понимаю, как все выглядит, но… — тяжело сглатывает — ничего не могу поделать.

— Когда? — формирую вопрос во вспухший мозгах.

— Что когда?

— Когда это началось?

— Фотки помнишь? Присылала в этом году, — листает телефон. — Вот.

Пока он перебирает кадры, удивляюсь как же много я ему их отправляла. Но это нормально, я же всегда так делала. Хотя признаю, в этом году переборщила. Он выбирает одну и увеличивает. Осень. Я, зарывшись в разноцветные листья, всматриваюсь в объектив. Взгляд шальной, завлекающий. Мне кажется, я тут даже постарше выгляжу, чем есть на самом деле. Мои волосы треплет ветер, разбрасывает их за моей спиной. В кадре они даже не все легли на спину. Помню, как сразу отправила Моту, приписав что-то смешное.

— И что только с фотки расперло?

— Нет… Да… А когда приехал, то… Лер, я прошу тебя не обижайся, но это есть… Я себя знаю.

— У тебя Вика! — пытаюсь поставить его на место.

— Ну да. Вика. Я и забыл! — усмехается он.

— Может рассосется? — с надеждой спрашиваю в последний раз.

Он качает головой и вздыхает.

— Если бы ты знала, что сейчас в моей башке, то убежала и не общалась бы. Занесла в черный список. Понимаешь? — выпаливает сердито — Мне и сейчас хоть руки связывай.

Отодвигаюсь на всякий случай подальше. Не потому, что боюсь, нет. Я сейчас это только себе скажу, Мот знать не должен. Сейчас… Из каши эмоций, сбрендивший мыслей и общей ненормальной тряски тела выползает одно — я хочу почувствовать еще раз его губы — и закрываю эту крамолу в себе на ключ, запираю за семь замков! Хода нет. Все! Все!!!

— Хорошо.

— В смысле?

— Мы не будем общаться столько, сколько ты захочешь, — надо пресекать сразу, как бы больно не было. И пока еще не горит у обоих ярким, можно еще все спасти.

Мот сдержанно кивает и отворачивается. Сидит так некоторое время и хрен пойми, что выражает. Вроде бы и спокойный, но в то же время скрученный как пружина, того и смотри рванет. Но мне и самой не легче. Пока молчим, анализирую ситуацию. И ни черта в ней хорошего нет.

Как нам теперь? Ведь очень странно, когда знаешь человека всю жизнь и потом получаешь вот такое признание. Я знаю его! И, к сожалению, очень хорошо. Классный, что говорить. Но, да какое тут «но». Не могу сама себе объяснить, как действовать дальше. Ну не пообщаемся мы сколько-то и как быть дальше? А если не пройдет? И у меня тоже не пройдет, как быть? Нет пока ответа.