Книга Хрустальная ложь, страница 271 – М. Эль

Девушка не выдержала и бросилась в объятия, сначала к Салю, потом к Диего, затем по очереди ко всем. В объятиях была правда: не только тактическая зависимость, — семя доверия, посеянное за годы борьбы. Смех, грубый и искренний, заполнил веранду; запах перегретого бензина и табака вплелся в аромат моря.

— Господи… вы даже не представляете, как я по вам скучала, — выдохнула она, и голос срывался от неожиданной мягкости.

— А мы, значит, не скучали? — усмехнулся Диего. — Сколько можно сидеть под носом у Андрес, лицемерно охраняя старый архив.

— Вы были у моих родителей? — прищурилась Валерия.

— Были, — ответил Джей. — И смотрели, как вы уходите. Всегда знали: вы вернётесь.

Она снова закурила и, глядя на них через дым, резко собрала себя в работу-машину.

— Работаем, — сказала коротко. — Европа под запретом. Клан спалит нас, если мы начнём светиться. Штатам повезло — независимого пространства больше, людей больше, чем их глаз. Но правила прежние: не задерживаемся, не оставляем следов. Три дня на месте — и в дорогу. Без банков, без карт, только наличные и закладки.

Лука поднял бровь:

— Почти как в старые времена.

— Только теперь против нас не только полиция и конкуренты, — поправила она. — Наши — самые опасные.

Рен рассмеялся, но смех в его голосе был хрипловатым:

— У Андрес талант — добивать тех, кто напоминает им самих.

— Я упрямая, как мать, — ответила она и не скрывала гордости. — И потому ушла.

Девушка подошла к зеркалу у стены, сняла парик и поправила волосы за ухом, словно примеряя роль. Диего присвистнул:

— Вы — идеальны. Только в глазах у вас огонь, а у достопочтенной Ксандер — был другой свет.

— Ещё не знаете, какой ценой этот огонь достаётся, — усмехнулась она в ответ, и в этом усмешке был весь багаж потерь и приобретений.

— Госпожа, при всем уважении. Но главы вас не тронут. Они не тронут своего ребенка.

Девушка поджала губы, понимая, что это так. Она прикрыла глаза и ответила. — Тронуть не тронут, а вот посадить под замок… ой запросто.

Диего хмыкнул. — Как вас сейчас величать?

— Лилит.

Девушка выложила на стол карту штатов, помечая красными точками возможные безопасные хабы: укромные портовые городки, маленькие горные деревушки, районы с высокой плотностью туристов, где чужое лицо теряется в массе. План был прост и жесток:

— двигаться партиями, не собираться группой более четырёх человек в публичных местах;

— сменять рутину каждые 48–72 часа;

— использовать только предоплаченные телефоны и горячие точки, закрытые VPN;

— деньги — только наличные, банковские переводы через доверенных посредников;

— заранее подготовленные пути отхода и тайники на случай немедленного отхода;

— в случае угрозы — «разделение»: часть команды уходит на север, часть — на юг, чтобы уменьшить риски.

Каждое правило звучало как приговор и как обещание. Команда кивала; у всех были свои раны, свои страхи, но и та же решимость — не дать ей упасть.

Когда наступил сумрак, костёр в огороде уже догорал, и разговоры стали тише. Некоторые рассказывали истории о прошлом — о мелких ограблениях, удачных уходах, о том, как однажды пришлось прятаться от банд за пределами Неаполя. Другие молчали и смотрели на море, думая о тех, кто остался там, в другом мире.

Лилит стояла последней, держала в руках зажжённую сигарету, и смотрела на команду — на тех, кто выбрал идти с ней, невзирая на цену. Её сердце было каменным по привычке, но где-то в глубине оно билось не столько от страха, сколько от благодарности.