Книга Хрустальная ложь, страница 142 – М. Эль

Она брела по темному, еще не успевшему высохнуть от вечернего дождя тротуару, и каждый шаг был не просто движением, а новым шрамом на ее израненной душе. Липкий влажный холод пробирал до костей, но внутри горел пожар. Дыхание вырывалось из груди тяжело, с хриплым свистом, словно она только что пробежала марафон, а ноги ощущались ватными, чужими, еле держащими ее исхудавший скелет. Сумка с документами, тяжелая, как камень, болталась на плече, оттягивая мышцы, а запах чернил и дорогой бумаги въелся в кожу пальцев, стал частью ее самой. Казалось, даже шумный, вечно спешащий город притих, окутанный ночной мглой и моросью, будто уважая ее невыносимую боль, ее одинокое поражение. Было странное, всепоглощающее чувство провала — не физического, не в карьерном плане, а глубже, гораздо глубже: пустота, которая, она знала, не заполнится ничем. Даже новыми победами.

Когда кто-то подхватил ее сзади, она вообще не поняла сначала, что происходит. Мир, и без того расшатанный, будто перевернулся: сильные, уверенные руки подхватили ее под колени и спину. Это был захват, который не давал шанса на сопротивление, но при этом был удивительно мягким, обволакивающим. Затем — плавное, укачивающее движение, и вот она уже не стоит на земле, а парит, уютно устроенная на руках у мужчины. Рядом, в полумраке фонарей, мелькнуло знакомое лицо — платиновые волосы, что всегда выглядели так, будто им чужда гравитация; взгляд, который всегда приходил вовремя, когда она уже была на грани, и всегда стоил дороже любых слов, проникая прямо в душу.

— Иди ко мне, — тихо, но с абсолютной властью, сказал он. Его голос был низким, обволакивающим, будто обещание покоя.

— Поставь меня… — начала она, пытаясь обрести опору, но голос предательски дрогнул, выдавая всю ее слабость.

— Тише, змейка, — прозвучал этот низкий, спокойный голос у самого уха, и она почувствовала его дыхание. — Ты устала. Очень устала.

Виктор.

Он держал ее на руках, словно она не весила больше пера, хотя весь день она ощущала себя свинцом. Это была странная, почти забытая легкость.

Лилит попыталась вырваться — инстинкт, привычка бороться до последнего вздоха, но его хватка была мягко-непоколебимой, как бархатная сталь: нежно, но абсолютно непреклонно. Ее слабый протест лишь заставил его крепче прижать ее к себе.

В его машине пахло дорогой кожей, изысканным деревом и легким, бодрящим ароматом свежесваренного кофе. Это был мир, полностью отличный от ее нынешнего хаоса. Виктор накрыл ее мягким кашемировым пледом, не говоря ни слова, его действия были столь же естественны, как дыхание. Город за стеклом, с его огнями, расплывался в абстрактные мазки света, создавая сюрреалистичную картину. А сердце Лилит било гулко, набатом, будто отбивая внутренний, бесконечный марш поражения.

— Я не просила, — хрипло сказала она, чувствуя себя униженной этой беспомощностью.

— Я не спрашивал, — тихо, спокойно ответил он, его взгляд был прикован к дороге, но она чувствовала его полное присутствие.

Она смотрела в окно, на ускользающие огни, и ненавидела себя за то, что не может удержать подступающие слезы. Это были слезы не от едкой горечи поражения, не от проигранного дела, а от истощающей правды собственного изнеможения, от того всепоглощающего чувства, что впервые за долгие годы ей просто не хватило сил. Она достигла предела, и это было страшнее любого проигрыша.