Книга Огонь. Она не твоя...., страница 20 – Весела Костадинова

— Хорошо, — отозвалась она машинально, с той отточенной холодной вежливостью, которой пользовалась на переговорах, когда не хотела выдавать ни малейшего эмоционального вклада.

Машина плавно затормозила, словно выдохнула перед финишем. За тонированными окнами возник фасад отеля — высокий, многоэтажный, весь в зеркальных панелях, будто сама суть города попыталась спрятаться за стеклом. Он отражал улицы, людей, проезжающие машины и даже небо — делая всё одинаково отстранённым, безликим, как и те, кто ежедневно проходил мимо, не глядя вверх.

Альбина вышла первой. Осторожно ступив каблуком на идеально вымощенную плитку, она подняла глаза на здание — и её губы скривились в усмешке, краткой, как вспышка боли.

Кардиган скользнул по плечам — шерсть мягкая, теплая, но она ощущала не ткань, а прикосновение времени, которое сжалось в один удар: семь лет назад — словно это было вчера, но с другим телом, с другой кожей, с другой душой.

— "Миита-строй", — произнесла она тихо, не столько вслух, сколько себе.

Вот ирония: её собственное прошлое теперь стало декорацией к возвращению, витриной, отражающей ту, которой она уже не была.

Рядом с ней остановился Дмитрий, как всегда сдержанный и внимательный, следивший, чтобы она не споткнулась, не оступилась — даже морально.

— Символично, да? — заметил он, глядя вверх. — Ты уехала — они достроили. Всё работает, как часы.

— Отвратительное ощущение, что город меня препарирует, — зябко повела она плечом и ступила внутрь, позволяя расторопному швейцару перехватить свои чемоданы.

Анну они ждали в лобби-холле, вяло перебрасываясь редкими фразами. Альбина чувствовала себя не комфортно. Расположившись около панорамного окна, выходящего на улицу, где все так же лил дождь, она то и дело рассматривала прохожих, спешащих под зонтами по своим делам.

Ярославцев листал присланные документы, периодически сообщая начальнице новости. Но мысли обоих были далеки от работы.

Чувство дискомфорта росло в Альбине, как заноза, загнанная слишком глубоко: казалось бы, всё идеально — кресло мягкое, кардиган тёплый, прическа безупречна, макияж — выдержан, как всегда. Но внутри всё ползло, двигалось, сжималось — какая-то внутренняя нервная дрожь, которую невозможно было вытравить ни кофе, ни привычной отстранённостью.

На низком кофейном столике перед ними стояли две чашки — одна с тонкой корицей на пенке, вторая — чёрная, как ночь за стеклом. Они были почти нетронуты. Остывающие, как и сам разговор, как и всё, что витало в воздухе между ними. Нерешённое. Застарелое. Обречённое.

Анна вошла в лобби, словно в чужую страну, где не знала языка, обычаев и, самое главное, — своего места. Она ступила на сверкающий мрамор с такой осторожностью, будто опасалась, что тот не выдержит веса её старых, давно вышедших из моды сапог. Её взгляд, быстрый, тревожный, метался по сторонам: слишком много света, зеркальных поверхностей, холёных лиц, глянца, запаха дорогого парфюма и кофе — всего того, что неизменно сопровождало места, где решались большие деньги и холодные судьбы.

Она чувствовала себя нелепой, как забытая в витрине луженая кукла. Поношенное пальто, сшитое ещё в прошлом десятилетии, казалось особенно унылым на фоне остро скроенных пальто из кашемира и шелковых шарфов, небрежно перекинутых через плечо. Рядом с ней проходили мужчины в костюмах, которые стоили больше, чем её месячный доход, женщины в туфлях на тончайших каблуках, с сумками, цена которых звучала бы для неё как насмешка. Она сразу почувствовала взгляды. Не открытые, нет — здесь никто не позволял себе прямого презрения. Но взгляды были. Скользящие, скользкие, с прищуром, с лёгким поднятием бровей, с этой особенной смесью недоумения и почти благожелательной жалости, как если бы в вестибюль оперного театра зашла продавщица семечек.