Книга Сокол, страница 141 – Весела Костадинова

— Не обязательно, — ответила Лия. — Ты не думаешь, что она врала, потому что боялась?

— Меня? — Вадим отшатнулся от нее и побледнел. Сама того не зная, Лия ударила по самому больному месту и вдруг отчетливо поняла это. Перед ней сидел человек, который всю свою жизнь боялся самого себя — того, на что способен, того, что может выключить эмоции, как выключатель, и сделать больно без единого угрызения совести.

— Нет, — покачала головой. — Не тебя. Ты не зверь, не психопат и не садист. Ты умеешь отключать эмоции, когда этого требуют обстоятельства, но при этом умеешь и любить. Именно поэтому ты высококлассный врач, хирург. Именно поэтому ты добиваешься успехов в бизнесе и делах — по-другому этого не сделать. Но ты — нормальный. В отличие от ее отца… Вадим, что ты знаешь о жизни женщин на Кавказе? — спросила она очень тихо, глядя на свои руки. На старые, очень старые шрамы, которые едва заметно портили тонкую кожу.

— Да почти ничего… — он тяжело опустился напротив нее на кровать. — Отголоски. Громкие дела за последние годы. Сам старался с ними никогда не контактировать, хотя пытались…. Особенно чеченцы. Пришлось осадить.

Лия едва заметно кивнула.

— Когда я там жила…. Всего три месяца, Вадим…. Но этого хватило, чтоб меня поломало. Все что я знала, все, что любила, все, что мне было дорого — там теряло всякий смысл. Я никогда не была там личностью — только вещью. Любимой… вещью, — она зажмурилась, впуская в память Ахмата. Его руки и его губы, его слова любви, его звериные эмоции. — В этом же положении были и мои сестры…. Сестра моего…. — она запнулась, — мужа… тюремщика… даже не знаю… она была яркой и независимой, но, Вадим, она тоже была всего лишь имуществом. Дорогим и ценным ресурсом, хоть сама толком не понимала этого. И с каждым годом, я вижу это, ситуация становится всё хуже. Женщины там всё больше загоняются в угол — традиции, религия, нищета. Но начало этому было положено как раз в девяностые. Когда ваххабизм хлынул с деньгами из-за границы, когда старые адаты смешались с новым фанатизмом. Если Рустем Юсупов был фанатиком, ультрарелигиозным ваххабитом… Жизни Амины и Мадины я не завидую. Что-то мне подсказывает, что я не видела и сотой доли того, через что прошли они. Добавь к этому войну… постоянный ужас… огонь… бомбёжки… Смерть рядом каждый день. Бежать некуда — отец решает, брат решает, муж решает. А если ты девочка, дочь командира — ты ещё и трофей, символ. Тебя прячут, воспитывают в строгости, готовят к «правильной» жизни. Или к джихаду…

Вадим осторожно задел ее за руки, взял в свои большие ладони и провел большим пальцем по старым шрамам.

— Это… он… тебе оставил? — синие глаза загорелись яростью.

— Нет, — показала головой Алия, — это мои родственники. Ахмату…. Ему нравились мои руки…. Он не хотел их портить… Это дядя…. Братья…. Тетки….

— Женщины? — удивился Вадим.

— А что тебя удивляет? Они тоже часть системы. Кто-то ломается и умирает — в горах много места — похоронят. Кто-то борется и умирает. Или убегает, как я…. а кто-то…. приспосабливается, Вадим. Как Ильшат, Джейран, Патимат, Халима…. Они даже остались довольны своей жизнью — сытой, спокойной… а таких как я считали одержимыми шайтаном.

Лия замолчала, глядя на их сплетённые пальцы. Воспоминания накатывали волной — запах дыма, крики, руки женщин, которые должны были защищать, но вместо этого наказывали.