Книга Сокол, страница 115 – Весела Костадинова

— Марго…. Прости меня…. Прости… что не поняла все раньше. Что ты говорила, а я — не слышала. Снова тебя не услышала. Я должна была понять, и не поняла. Открой двери… прошу тебя. Я услышу, на этот раз все услышу… только ответь мне. Дай мне шанс, пожалуйста.

В мастерской послышался шорох. Едва-едва различимый из-за дождя.

— Лия….

— Я здесь… здесь…

Створки чуть скрипнули.

— Папа здесь, Маргаритка…. Но если ты скажешь — он уйдет, — сквозь щель Алия видела белое лицо девочки, растрепанные волосы, прилипшие к щекам, глаза, лихорадочно сверкающие в полумраке холодного, пустого помещения.

— Он тоже все поймет… — прошептала Лия. — Тоже… если ты разрешишь… он, как и я, не умеет слушать… не умеет понять порой. Но мы оба просим тебя — помоги нам. Пожалуйста.

Двери приоткрылись чуть сильнее. Видимо девочке не хватало сил толкнуть их сильнее, дать войти взрослым.

Громов рывком дернул на себя створки, позволяя щели стать шире, так, чтобы Лия смогла протиснуться внутрь.

Она скользнула к Маргарите и тут же обняла ее. А девочка внезапно с острой силой вцепилась руками в плечи женщины. Вцепилась крепко, до боли, до отчаяния. И заплакала.

Спрятала лицо на мокрой груди и ревела, ревела, ревела, не в силах произнести ни одного слова. Захлебывалась слезами, точно только сейчас смогла выпустить их наружу. Точно носила все это в себе, не имея возможности сказать глупым взрослым о своей боли, о том, в чем жила сама, то с чем почти сроднилась, что видела в самых страшных, самых ужасающих кошмарах. Она тряслась мелкой дрожью в руках Алии, не поднимая лицо от теплой шеи женщины, которая плакала и сама, зарывшись в светлые волосы девочки. Плакала от собственной глупости, от нежелания видеть знаки, от своей самоуверенности, от липкого, всепроникающего ужаса, когда поняла на что едва не обрекла эти две такие хрупкие, такие чистые души. Плакала, потому что, если бы не стечение обстоятельств на ее и только на ее совести лежал весь тот ад, через который прошли бы эти две крохи.

Громов дернул двери на себя и сам втиснулся в щель. Обнял обеих, закрывая, согревая, пытаясь дать хоть кроху тепла им обеим. Ничего не говорил. Молчал, понимая, что сейчас, в этот момент — он — лишний. Что ни одно его слово сейчас не имеет ничего общего с их слезами, с их болью, с их страхом. Целовал дочку в макушку, прижимался лбом к волосам женщины, вдыхая ее запах — без дорогих духов, запах шампуня, дождя, немного — влажной земли и чистоты. И еще никогда не ощущал настолько сильных, бьющих в самое сердце чувств.

Рыдания Марго стали чуть тише, она прохрипела слипшимися губами.

— Я пыталась сопротивляться… Лия.

— Знаю, — кивнула та. — Знаю. Я не знаю ни одной девочки, настолько сильной, как ты, Маргаритка….

— Я не могла ничего….

— Ты сопротивлялась так, что они вынуждены были оставить тебе синяк. Ты, под воздействием сильнейших препаратов, Марго, ты оказала сопротивление.

— Она тоже хотела защитить…. Она не позволила ничего дальше…. Они и Ади хотели. Там уже было все… Лия, там ножницы были, и иглы. И …. — Маргарита задыхалась вспоминая, но Лия не перебивала. Кошмар должен был быть проговорен, он должен был быть выпущен на волю, чтобы потом можно было его победить. — Там ещё девочка была… перед нами, — продолжала Марго, с трудом удерживаясь на словах. — И столько крови… Она так кричала… А они говорили, что теперь она… «чистая».