Книга От любви до пепла, страница 69 – Анель Ромазова

— Вот. С тебя еще и права, — спасаю его эго через иронию.

Долго молчим, а потом он спрашивает.

— Ты часто вспоминаешь? — вопрос звучит риторически. Мота это тоже гнетет.

— Нет. И ты не вспоминай, ни к чему, Мот. Ляле своей не рассказывай, не марай ее, — вру и подбиваю сделать так же. По застывшему на горизонте взгляду, можно с точностью сказать, что нас обоих уносит в проклятый день. День, когда Матвею исполнилось двенадцать лет.

— Держи. С днем рождения, — протягиваю пластиковую коробку с тортом. Со свечками обломал охранник в супермаркете. Отхепибездить Мота как хотел не получилось, но он вполне доволен. Спрыгивает с двухъярусной кровати и выхватывает подарок.

— Ты его украл?

— Неа, на сдачу дали, когда сигареты тырил, — нагло посмеиваюсь, замечая его удрученную рожицу. — Учти, ломать и есть придется руками по очереди, Жаба с Джаброилом на кухне, все никак не нажрутся, — намекаю на то, что за приборами не варик тащиться.

Становлюсь на стреме у приоткрытой двери. Матвей раскурочивает пластиковую упаковку. Жду, пока он поест, потом выпинываю, помыть руки.

Сам прячу остатки в тумбочку и закрываю на ключ, чтоб другие не нашли и не настучали.

Вообще, помимо нас, под опекой еще пятеро, и каждый сам с за себя. Есть любимчики, есть те, кого не замечают и такие отщепенцы, как я.

Быть жополизом, чувство собственного достоинства не позволяет. Что сделают в наказание: потушат пару — тройку бычков на груди, но, скорее, Джаброил сдохнет от рака легких, чем услышит, как я прошу прощения, или скулю от боли. Его, сука, аж выворачивает от ненависти, что, блядь, молчу. Смотрю прямо в его пучеглазую рожу и не морщусь

Мне на их запреты поебать. Они нас за людей не считают. Мы — ежемесячный доход. Это говорится открытым текстом.

Мот долго возится в ванной, иду проследить. Если спалят, пизды огребем совместно, мне не приквыкать к экзекуциям, а у братишки натура тонкая.

Буквально шаг не дохожу до нужной двери, как меня дергают за шкиряк и со всей дури кидают на пол. Приемный папаша, даже не глянув, перешагивает, распахивает ванну и по разводам в раковине, как прожженный мент, лепит в жирной башке подозрения.

Засадив тяжелым ботинком мощный пинок мне под ребра, что я выдохнуть пару минут не в состоянии, направляется в нашу спальню. По грохоту ломаемой тумбы понимаю, что нам кобзда.

— Молчи, сука, — рявкаю на оторопевшего Мота. Поднимаюсь, превзнемогая адскую боль в солнечном сплетении, и прикрываю его собой, — Это я принес. Хули ты мне сделаешь, мразь пузатая, — выкрикиваю сразу, как только Джаброил появляется в проеме.

— Сученыш, я тебя воспитаю, как следует. Не хочешь жить по нашим правилам, будешь жить по собачьим, — сипит прокуренным басом.

— Попробуй, чет до этого нихуя не вышло, — стебу его и злю, чтоб на Мота не переключился. Мот, как назло, рыпается сбоку, отвлекаюсь и получаю удар в затылок. Прицельно точный и вырубающий.

Возвращается сознание медленно. Тусклая лампочка под потолком. Облезлые стены убитого сарая. А затем цепь на шее с замком. Где-то тут полноценно возвращаю ясность. Основательно вдупляю хитровыебанную схему воспитания.

Предо мной в собачьей миске вода, и рядом в другой лежат три сырника. Усаживаюсь поудобней, прислонившись к шершавой стене, из щелей, которой сквозит октябрьским холодом и сыростью. Набираю мелкие щепки, строю из них шалаш. Ломаю и начинаю заново.