Книга От любви до пепла, страница 34 – Анель Ромазова

Да он не псих! Долбанный одержимый маньяк! Он совсем точно собрался облить бензином ее шмотки и сжечь? Такое возможно? Пробраться в чужое жилище и хозяйничать, как тебе вздумается.

Это мой дом. Мой двор. Какого хера он здесь распоряжается!!!

Всплеск адреналина, и я уже не в себе..

— Остановись! Ты хоть понимаешь, что тебе за это будет?!!! — ору преодолевая допустимую громкость.

— Голос прорезался. — вкладывает удивление. Интуиция подсказывает, что дальше последует неприятная часть, — Собери и отнеси обратно. Что мешает? — ставит канистру на землю и отступает.

Как назло, на самой вершине валяется последнее фото Ады и Германа в ресторане. Он позвал ее замуж, за несколько часов до смерти. Парик с крупными локонами, пепельным осьминогом захватил лежащую под ним одежду. В нем она была тогда, три года назад. В последний раз, когда я ее видела живой.

Смотрю с отвращением. О том, чтобы прикоснуться и мысли не допускаю.

— Я не буду, на это смотреть. Ты, блядь, больной на всю голову.

— Я, Карин?! Я больной?! — бьет свирепым рыком. Отшатываюсь и фиксирую опору на пятки. Тимур подступает ближе, — Я не ебу телок в угоду пиздастрадальных церемоний, — выбивает голосом скрежет.

Будь я другим человеком, то и рта не посмела бы раскрыть.

— Да что ты! А как же, Ада… Ада, я все помню. Твой запах. твое тело, — язвительно растягиваю слова. — Вы со Стоцким ничем не отличаетесь. Разница в одном, он может купить все, что пожелает. А ты ничего, кроме как подбирать за ним. Мамочка была далеко не дура и понимала, что большим членом никого не удивишь, тем более не обеспечишь, — сказать сказала. О том, чем аукнется подобная грубость, подумала позже. Погибать мне, определенно, предначертано молодой и с гордым выражением на лице. Его я предъявляю, махнув барский жест рукой перед физиономией Северова, — Как закончишь, прибери за собой. Ты же связан со сферой услуг.

Пячусь трусливо, затем резким оборотом вокруг оси разворачиваюсь и устремляюсь внутрь особняка. Не успеваю. Тимур сильным хватом пережимает под ребра. Волосы на затылке путаются в его пальцы. Тянут кожу и вырывают у меня из горла шипение. Я как гадюка, которой перекрыли кислород, извиваюсь по скованным напряжением мышцам под его водолазкой. Пытаюсь изловчиться и расцарапать ему пресс. По итогу, ободрав пряжкой на ремне запястье — затихаю.

— В кого ты такая сука, мне итак ясно. Непонятно другое, откуда этот блядский гонор у шлюхи, — объятия до боли жесткие. Голос вкрадчивый и будто сколом льда проходится по слуховым мембранам, — Стой и смотри, пока я не разрешу уйти. Усекла, Белоснежка. Или еще раз повторить?

— Шизанутый мудак, — хриплю, а затем, извернувшись, бессильно приникаю лбом к его груди. Слезные железы жгут переносицу и выпускают наружу унизительные капли. Плачу громко. Чувство потерянности и беззащитности мутит рассудок. Сама не замечаю, как слабею. Безвольно замыкаю руки в кольцо на его шее, и он смягчает хватку.

— Комон, Каринка, что за дичь. Это всего лишь куча дерьма, от которого надо просто избавиться, — отразив подавленным тембром презрение, губами высушивает соленую влагу на моих щеках. Меня на краткий промежуток окатывает теплым и мягким волнением. Откуда ему взяться в страшной сказке, где Белоснежка так и остается спать в хрустальном гробу до конца существования. Совсем не понимаю. С огромным усилием поднимаю со дна утихшую ненависть.