Книга От любви до пепла, страница 31 – Анель Ромазова

— Желание женщины — закон. Желание мужчины — статья, — иронизирую.

Лихо сбрасываю ее в сантиметре от порога. Чувствую себя мерзким чудовищем. Она обмякает. Шелковая простыня, графитовой лужей, стекает у моих ног.

Карина отводит отрешенный взгляд, отползая к стенке. Сводит крест — накрест руки и прикрывает грудь. Отгораживается внешне. Зато я, впаиваюсь до рези в глазах, жру ее визуально и никак не могу решить, что делать дальше. Все претензии гаснут в потребности докопаться — каким ядовитым дерьмом ее сейчас накрыло.

Приземляюсь на корточки.

— Карин, что с тобой? Все нормально? — осторожно срезаю вопрос.

Сука! Опасаюсь располосовать ее уязвимость до крови. Как не заметить тремор и удушье. Кислород с натягом меж ее губ просачивается. Грудная клетка совсем не шевелится. Бледные губы кажутся обескровленными.

Рот в рот ее реанимировать?

Насмешка вяло подбадривает. С лютого разворота входит позыв — протянуть руку. Утешить. Сиюминутно жалею о допущенной грубости. Отклоняю запрос, так неудачно сгенерированный нервной системой — приласкать и дать понять, что ничего плохого ей не сделаю. Никогда не даю пустых обещаний.

Карина сама решила лечь под Германа. Приняла его условия взамен брюликам. Не я ее толкал, пересечь проторенный путь. Комната и прочее — их больное воображение. За "прочее" и требую искупления. Бог простит и утешит. А я — нет.

Присаживаюсь рядом. Едва — едва касаемся. Вылетев из колеи, позволяю сознанию бороздить свободно.

Молния не попадает в одно и то же место дважды. Карине не повезло. Не очень мне нравится, что она послужит громоотводом. Но оцениваю рационально. Выходов не так много. Пустить пулю Стоцкому в лоб мягко и гуманно. А без ее, скажем так, помощи. Ближе чем, на расстояние выстрела, не подобраться.

— Что Ада тебе сделала? За что мне расплачиваться? — ее шелест острее заточенного лезвия. Мне мерзко. По — другому не классифицировать скопившуюся тяжесть в груди.

— Это тебе знать не обязательно.

— Чего ты хочешь? — спрашивает безжизненно.

— От тебя требуется, лишь раздвигать ноги и делать все, что я прошу. Ничего сверхъестественого, как видишь. Одевайся Каринка, а я пока бывшую проведаю, — спускаю сарказм, как напутствие.

Силуэт психа обрел физическую оболочку. Тимур Северов. И я не ошиблась, отыскивая в нем подвох.

Забегаю в спальню и свято верю, что запор помешает проникнуть внутрь.

Ему ничего не помешало украсть телефон, вскрыть его и узнать пароль от ворот и системы безопасности. А тонкая застежка на двери, которая служит больше декором, нежели защитой, его остановит.

Страх?

Странно, но во мне осталась незначительная часть этой пагубной эмоции. Я умею быстро восстанавливаться и обретать контроль.

Да, разбита. Да, вымотана. Но я, ни в чем не виновата. Расплачиваться мне не за что.

Упрямство поддерживает необходимый потенциал. Самобичевание убирает взведенный курок от виска. Такова природа замещения. Когда мне плохо или страшно, включается защитный механизм. Я могу сколько угодно биться в исступлении, рыдать. При условии, что никто не видит. На публике же возникает невозмутимый айсберг. За него и держусь, стылый лед оберегает внутренности от тряски.

Моя уязвимость — это привилегия, которой Северов воспользовался незаконно. Дважды попал в те минуты, когда вскрываются раны. Когда они видны. Когда я не могу дать отпор. Закат, для меня, имеет свойство вспарывать вены. Багровым пламенем выжигать клеймо еще одного дня.