Книга Королевы и изгои, страница 206 – Алена Филипенко

Ада писала о том, что, спланировав месть, поняла: ей нужен помощник. Тогда она еще жила в Москве. Поехав в Вереск, она навестила Игоря Валерьевича. Ада подумала, что он примет ее сторону и поддержит ее, как поддерживал в школе. Папа Жени – единственный, кому она рассказала о своем плане. Но он пришел в ужас, отказался помогать ей и попытался переубедить, а когда у него не получилось, пригрозил Аде полицией. За это она убила его. Господи, эта безумная нанесла ему 107 ударов ножом…

Найденные мной листы хранили письменное признание Ады. Мы с Сашей понимали: для Жени это самое дорогое на свете сокровище, ценность которого невозможно выразить количественно. Ведь запись поможет освободить Женину маму.

Конечно, текст был сумбурным, никакой четкости в мыслях, все загадками, вместо имен – прозвища, поэтому я и не догадывался об истинном смысле. Но Саша, которая прочла дневник Ады целиком и была в курсе прозвищ, все сразу поняла. И Женя тоже. И хотя дневник Ады исчез вместе с самой Адой, у Саши и Жени остались фотографии каждого листа, уже приобщенные к материалам следствия.

Женя застыл в центре кухни.

— Жень, ты как? – тихо спросил я и поднялся.

Он развернулся, посмотрел на меня дикими, страшными глазами, а затем крепко схватил за грудки. Было непонятно, то ли мне сейчас вмажут, то ли меня обнимут. Женя выдохнул и весь сжался. Он был выше меня, но сейчас почему-то казался маленьким и… безжизненным? В детстве у меня был большой грозный пес Райден, я помню, как катался на нем верхом. Когда он умер от старости, я с удивлением смотрел на его тело и думал, какой он, оказывается, маленький… худой, слабый. Женя мне напомнил Райдена. Он вдруг придвинулся, сгорбился и… положил мне голову на плечо. Раздался полувсхлип-полусвист, через несколько секунд – еще один. Женя плакал. Непривычно, искренне, так, как умел. Мне стало его очень жаль.

— Ну чего ты, Жень? Все хорошо. Твоя мама скоро будет с тобой. Все кончилось, плохое осталось позади.

В детстве каждый раз, когда я плакал, сестра пела мне песню про овечку. Я помнил ее, она меня здорово успокаивала. Интересно, что, если спеть ее Жене? Наверное, лучше не стоит, это будет странно. Так что я просто неловко обнял Женю, и он благодарно обнял меня в ответ. Мне казалось, мы простояли так вечность.

САША

Прошел месяц после пожара. Наши отношения с бэшками претерпели метаморфозу. Разделительные полосы мелом, белая и черная форма – все осталось в прошлом, война кончилась. Не было ни единого шанса, что вернется былая дружба, но все же нас теперь объединяла общая трагедия, один шрам. И это что-то значило.

Ашки и бэшки, которые в период войны держались в стороне и не участвовали в стычках, стали общаться. Но лидеры по-прежнему не ладили. Марк и его армия просто выстроили невидимую стену между собой и нами. То же самое сделали Север и его приближенные. Марк перестал существовать для Севера, а Север – для Марка. Я не знала, сколько это продлится. Мне казалось, что со временем эти двое снова начнут войну, но на этот раз она коснется только их двоих.

Я, так же как и Север, перестала существовать для Марка. Он не извинился, не раскаялся в своем поступке. Он по-прежнему чувствовал себя правым, и это было печально. Некоторых трагедия так ничему и не научила. После смерти Ады папа Дины временно переехал в ее квартиру – пока решал вопрос с документами о переводе дочери в старую школу в Москве. Женя поддерживал Дину, вообще ни на минуту не оставлял одну. В школе он всегда ходил с ней, вне школы пропадал у Дины дома либо вытаскивал ее на улицу или в гости. Он постоянно ее тормошил. Не давал уйти в себя или зациклиться на трагедии. Помогал пережить чувство вины и потерю матери.