Книга Лишний в его игре, страница 92 – Алена Филипенко

Меня убивает это полное недоверие. Мама считает, что, если она даже на секунду потеряет меня из виду, я сразу убегу колоться, воровать, прыгну с моста или нырну в первую попавшуюся машину, которая увезет меня в рабство. Я не знаю, за кого она меня принимает, но явно за кого-то другого.

— Нет, нет и нет! — твердит мама.

Я рычу и обиженно ухожу в свою комнату. По дороге рявкаю:

— В шестнадцать лет Александр Македонский уже управлял государством и вел войну!

Я громко хлопаю дверью. Но тут кое-что вспоминаю и возвращаюсь в коридор.

— Мам? А ты укоротила мне ремень?

* * *

Через несколько дней мы с друзьями приехали в торговый центр. Машке и Фиалкину нужно было что-то посмотреть из шмоток. Заодно решили посидеть в ресторанном дворике.

Когда в одном из магазинов мы с Никитиным меряли смешные галстуки и яркие подтяжки, я увидел, как по коридору идет мама. Пришлось спрятаться за стеллаж.

Осторожно выглянув, я вдруг заметил: она не одна. Рядом… Хмарин! От неожиданности я забыл об осторожности и вышел из-за стеллажа. А потом, пробормотав: «Какого черта?», рванул за ними. Никитин удивленно окликнул меня. Я жестом показал, что скоро вернусь.

Они зашли в магазин обуви, о чем-то разговаривая. Потом… Хмарин выбрал себе кроссовки. Да что происходит? Подошли друзья и стали меня торопить, все собирались пойти есть. Я пообещал, что догоню. Я чувствовал: надо остаться. Понаблюдать.

Хмарин отнес кроссовки на кассу, и мама… их оплатила. Все это время они улыбались друг другу и мило болтали. Я стоял в ступоре. Не знал, как реагировать. Мама давно мне ничего не покупает, зато постоянно твердит: «Вот Данил работает, посмотри, какой молодец! Может, тоже найдешь подработку?» И тут она оплачивает его шмотки. А мне говорит — иди мой полы и гуляй с чужими собаками!

Я продолжил слежку. Когда в одном из следующих магазинов Хмарин начал выбирать себе рубашки, я не выдержал. В глазах закипели злые слезы, я просто отвернулся — и понесся куда глаза глядят. Я чувствовал, что вот-вот взорвусь.

Я бежал долго, пока легкие не начали гореть. Я не понимал, что со мной. Пытался убедить себя, что все нормально. Хмарин же просто нищий, и моя добрая мама решила ему помочь. Но это меня не утешило. В глубине души я знал: все гораздо серьезнее.

Будто я пропустил какую-то пограничную точку, после которой все пошло наперекосяк. И пропустил давно. И теперь мою жизнь отнимают, а меня… Меня просто стирают.

И я ничего не могу сделать.

* * *

Накатывает тяжелое воспоминание из прошлого. Я все детство болел ангиной и гайморитом. Когда мне было одиннадцать, родители решили, что пора покончить с этими болезнями. А значит, нужно вырвать мои гланды.

В больнице перед операцией меня посадили в кресло, ремнями привязали руки к подлокотникам, а ноги к ножкам. Полотенцем стянули голову, привязали к спинке. Двигаться я не мог. На шею мне повесили железный лоток на цепочке.

Кабинет располагался на первом этаже, напротив меня было окно, за ним — стена, изрисованная граффити. Они казались очень красивыми, я их разглядывал.

Мне в рот запихнули железку в форме буквы «О», чтобы я не мог его закрыть. В миндалины вкололи анестезию — от нее я сразу стал задыхаться. Затем врач полез инструментами мне в горло. Один из инструментов был похож на пинцет, второй — на палочку для выдувания мыльных пузырей, только железную. Этими жуткими инструментами он стал раздирать мне внутренности. Горло залила кровь, я начал кашлять, захлебываться. Кровь вылетала изо рта, у врача все очки, белая маска и верх халата покрылись россыпью красных капель. Все время этой пытки я смотрел в окно, на граффити. Укол мне не помог. Те рисунки заменили мне анестезию. Это были яркие бомбы, ничего не значащие слова на английском, а еще — мультяшные герои и персонажи компьютерных игр. Помню Гуффи и Соника.