Книга Лишний в его игре, страница 45 – Алена Филипенко

* * *

Вечером 14 февраля по всем новостям показывают новости об обрушении «Трансвааль-парка»^[7]. На следующий день в школе мы живо это обсуждаем. Катастрофа жуткая, но многие почему-то не осознают, что погибли реальные люди, ведут себя беспечно и даже шутят по этому поводу. Для них все это произошло где-то в параллельной реальности. «Трансвааль-парк» даже входит в наш сленг. Если, к примеру, кто-то накосячил, теперь можно сказать: «Ну что за Трансвааль-парк? Нормально нельзя было сделать?» А если случается какое дерьмо, воскликнуть: «Это какой-то Трансвааль-парк!»

А еще наша традиционная игра в «слона» немного меняется. Теперь это называется игра в «Трансвааль-парк». Вместо колонны игроки одной команды встают в два ряда головами в центр, образуют подобие крыши, а вторая команда должна с разбегу прыгнуть наверх и эту «крышу» разбить. Учителя, узнав, во что ученики играют, ругаются, называют игроков черствыми к чужому горю.

Я в этом плане с учителями согласен. Мне не нравится, когда вот такую реальную катастрофу превращают в комедию. Погибли люди. А что, если бы подобное произошло где-то совсем рядом, с нашими близкими? Разве тогда ученики продолжили бы и дальше эту свою комедию? Сомневаюсь.

Я никого не пытаюсь перевоспитать, мне дела нет до того, как считают другие. Просто сам я с тех пор, как «слона» модернизировали, перестаю в него играть.

* * *

Во второй раз вижу Хмарина у себя дома. Когда он уходит, спрашиваю у мамы:

— Он что, опять учился в подъезде?

— Нет. Приходил ко мне на занятие.

Я удивляюсь:

— За деньги?

Денег у Хмарина быть не может.

Мама теребит нитку жемчуга на шее и виновато отвечает:

— Бесплатно.

Я недоумеваю:

— Что это еще за благотворительность?

— Жалко мне его. Хочется помочь.

Мама слегка взволнована, что ей несвойственно. Даже щеки порозовели. Не удержавшись, едко говорю:

— Чего его жалеть? У него семья есть. И он работает вообще-то, так что может и заплатить за занятия. А у тебя время — деньги.

— Он зарплату ведь маме отдает, — спорит она.

— А та отдает ее продавщице в винном магазине! — напоминаю я. — Так что твоя благотворительность уходит на развитие алкоголизма.

— Мне неважно, куда уходит его зарплата, — бросает мама в сердцах. — Главное, что я с него ничего не беру. Ему тяжело живется, Яр. Только взгляни на него! Мы с тобой не бедствуем, почему не помочь тем, кто нуждается?

Я качаю головой:

— Слух по школе быстро разойдется. И когда все с щенячьими глазами будут тебя просить с ними позаниматься бесплатно, тоже не откажешь?

— Данил меня не просил. Я сама предложила.

— Мам, по-моему, ты просто слишком наивная.

— Пусть так. — Вижу, что маме тяжело дается этот разговор, она хочет его замять. Потому даже соглашается со мной, что редкость. — Но главное, моя совесть чиста.

Вообще мне ведь тоже жалко Хмарина. И вся его эта домашняя обстановка, и то, как учителя к нему цепляются… Но я ни за что не признаюсь в этом маме. А то еще обрадуется, что я, оказывается, не совсем безнадежен. Воодушевится, начнет мне еще и Хмарина в друзья пихать. Сейчас из-за маминого признания я чувствую лишь раздражение. Как будто я имею право его жалеть, а мама — нет.

Как-то она ведь пришла к такому решению. Значит, она о Хмарине и до этого думала, узнавала о том, как он живет. Это на нее не похоже. С другой стороны… почему нет? О чем вообще она думает целыми днями? Ну… О доме, о делах разных. Обо мне. О том, где я, что со мной, что я ел, куда ушел, во что одет. Не замерзну ли я, не промокну ли. Не заберут ли меня в участок. А тут… получается, среди этих мыслей стал мелькать и Хмарин? Что-то мне это не нравится. Никогда раньше она не беспокоилась о чужих людях, для нее центр Вселенной — дом и семья.