Книга Травма, страница 107 – Оля Олич

Жаль, не для меня.

Маркус много читает, пока есть время, а я стараюсь не спать. Сон для меня стал пыткой даже большей, чем его отсутствие. Невыносимая боль от усталости организма была ничем по сравнению с той паникой и страхом, что ждала меня во снах. С мертвыми парнями, бледными и разлагающимися телами друзей, с кровавыми глазами и булькающей в ртах кровью. Пот, холод, апатия и мечта – лишь бы пуля угодила туда, откуда ее уже не вынуть без последствий. Я мечтаю о смерти, такой желанной и сладкой, что начинаю напоминать себе безумца.

Шеффилд сумел разбудить меня, только когда со всех сил ударил по лицу. Ему пришлось постараться, чтобы я вскочил и уставился на него. Оказалось, что я кричал во сне и пытался схватиться за винтовку. К счастью, она была в стороне от меня. Я боюсь представить, что случилось бы, будь она рядом. Застрелился бы сам или прикончил парней?

Пока умалчиваю. Снова не сплю и начинаю видеть разное. Я уже не могу быть солдатом, но не хочу в этом признаваться. Голова просто гудит, рвется на части, мозг отказывается функционировать. Отовсюду слышу разные звуки, шорохи и голоса. Крики целых десятков парней, хотя вокруг только палатка и нас трое. Дастин боится за меня, я вижу это, но не хочу соглашаться с ним. Маркус по нескольку раз на день ходит в штаб. Ни единого письма за пару месяцев.

Психиатр сказал несколько крутых слов, но я не слушал его. В общем, проблемы с головой – неудивительно ни капли. Блэйк снится мне опять. Я не могу выкинуть из памяти сцену его смерти. Эту гребаную агонию и страх в его глазах, когда он выплевывал внутренности и рыдал от боли, и ему не помогал морфий. Он сломал ногти о землю, стер пальцы об куски обломков, которые находил, пока я тащил его к хамви.

Становилось все херовее и херовее. Я умоляю себя выздороветь, но это была только тупая попытка избежать возвращения домой.

Интересно наблюдать за тем, как капли из разбитой головы падают на листки дневника и остаются на нем. Удивительно, как отпечатки пальцев приклеиваются красными пятнами на бумагу. Блядь, я с ума схожу. Чертова война, чертова армия, чертова жизнь. Я бы застрелился, но это слишком просто.

Командование приняло решение о моем возвращении домой. Себастьян, оказывается, давно в Штатах – у него случился приступ, чувак чуть не положил командира. Все мы больные, брошенные придурки. У Себа сорвало крышу. У меня та же проблема. Пора домой.

В аэропорту слишком много людей. Гул этой толпы кружит голову, забивает мысли чужими проблемами. Я слушаю их, пока жду Маркуса. Он ушел за алкашкой в дьюти-фри. Отец съехал, оставил мне дом и не хочет видеться. Мать не берет трубку. Мысль поганая, но интересная: лучше бы я подорвался и от меня остались бы только ошметки. Тогда не пришлось бы восстанавливать прежнюю жизнь, ту, какой она была до войны.

Да пошло оно все».

Я долго сидела и молча смотрела на свои руки. В небольшом кармашке-вкладыше было сложено несколько бумажек. Одна из них порвана пополам, и мне пришлось собрать ее обратно.

На обрывках были смазаны слова, видимо, написаны гелевой ручкой. Это был листок из другого дневника.

На нем едва разборчивым почерком были выведены слова. Напоминали они строчки из песни, но я не знаю ни исполнителя, ни текста: